Глава 8

[1]Убранство

 

Следующим утром на новом подворье вновь закипела жизнь: в двух грузовиках привезли мебель. Выгружать ее пошли Алексей Петрович и Федор; Домна Федоровна осталась заниматься хозяйством, и мне тоже она велела туда не ходить — дело то тяжелое, не бабье. Но любопытство так и распирало меня изнутри, и знахарка, видя это, отпустила: иди, посмотри, раз так уж невтерпеж. Я пулей вылетела из летней кухни и через две минуты уже стояла во дворе нового дома (в сторонке, чтоб никому не мешать) и наблюдала, как осторожно, словно хрусталь, выгружают из машин мебель. Ошарашено глядя на нее, я охала: с такой мебелью и в самом деле надо обращаться самым бережным и аккуратным образом. Дело в том, что привезенные шкафы, комоды, тумбочки, столы, стулья, столики были… антикварными. Более того — все эти вещи составляли один гарнитур, или, во всяком случае, были столь удачно подобраны под стиль и эпоху, что мне оставалось только гадать — где, в каком салоне удалось найти подобный комплект? В том, что мебель — антикварная, я не сомневалась ни секунды: уж кто-кто, а я, археолог, в древностях разбираюсь… Правда, вещи казались новыми, но лишь потому, что все они без исключения находились в превосходном состоянии. То, каким образом они могли так хорошо сохраниться до наших дней, составляло для меня еще одну тайну. По отдельности, может быть, я и приняла бы их за новодел, но никакой мастер-краснодеревщик в наше время не способен столь четко выдержать стиль и придать дух эпохи целому гарнитуру. О стоимости антиквариата я боялась даже задумываться, впрочем, и задумываться тут было нечего: обстановка целого дома примерно конца XIX века (но уж никак не позже первых годов ХХ!), в великолепной сохранности, стоила целое состояние… Не в моих правилах заглядывать в чужой кошелек, но сейчас две мысли пришли мне в голову: первая — как глубоко ошибалась я, думая в самом начале строительства, что дом у Федора будет "небогатым"; вторая мысль — наверняка Калитвины отдали за эту мебель все свои жизненные накопления, а может, не обошлось и без наследства, оставленного многими поколениями зажиточной семьи. Как бы то ни было, свадебный подарок Федору был поистине царским.

Мебель сгрузили и поставили пока во дворе, так что я могла рассмотреть ее поближе. Я подошла к резному комоду на круглых точеных ножках; так и есть — XIX век, 1880-90-е годы, не позже. Красное дерево пропитано чем-то очень темным (так делали, чтобы подчеркнуть фактуру). То, что идеально сохранившаяся полировка — старинная, было видно на глаз и чувствовалось на ощупь. Остальные вещи принадлежали тем же годам, тому же стилю. Сомнений не осталось — это гарнитур. Скорее всего, Калитвиным посчастливилось приобрести обстановку какой-нибудь чудом сохранившейся донской дворянской усадьбы. Поверить в это, зная историю Дона ХХ века, было почти невозможно, но никакого другого объяснения я не находила. В полном недоумении я пошла на хутор, крепко задумавшись над тем, как мало я знаю об этой совершенно необычной семье.

— Ну, Дарья, понравилась тебе Федина новая мебель? — с улыбкой встретила меня знахарка.

— Понравилась — не то слово. Только, Домна Федоровна, не такая уж она и новая, — заметила я.

Домна Федоровна удивленно подняла брови. В глазах ее читался вопрос.

— Ну, — засмущалась я, — вещи-то, конечно, в отличнейшем состоянии, но ведь это антиквариат, а антикварная мебель новой не бывает.

Знахарка еще выше вздернула брови и неожиданно для меня громко расхохоталась.

— Ай да Дарья! Ты что ж, решила, что это старинная мебель? — смеялась хозяйка. — Небось еще подумала — музейная, чи с какой не разоренной до сих пор дворянской усадьбы!

Краска бросилась мне в лицо: знахарка, как всегда, прочитала все мои мысли.

— Нет, донечка, — сказала она, успокоившись, — это не антиквариат. Да и не принято у нас в новый дом старую мебель вносить. От своих еще можно, а от чужих людей ни в жисть не станем старье таскать.

— Но… откуда же? Сейчас такого не делают, — непонимающе протянула я.

— Не делают. На фабриках да в фирмах — не делают. А мастера есть, хоть и безвестные. Мебель ту изготовил по Федоровым рисункам Алексея Петровича троюродный брат, он на Верхнем Дону живет, аж под Воронежем.

— И сколько же ему времени понадобилось, чтобы сделать все это? — я не могла оправиться от второго за это утро потрясения.

— Ну вот считай сколько: в марте к нему Федя ездил. Пять месяцев с лишком. Да он не один же там мастер, их целая семья — ты ж видела.

— Так это ваши родственники привезли мебель?

— Ну…

Мне стало неудобно: а я ведь и не поздоровалась с мужчинами, грузившими мебель… Впрочем, им все равно было не до меня.

— Федор и сам вещички для дома делал в кузне у себя. Ты к нему не заходила, потому и не видела. Вот сегодня туда все перенесут, расставят, а завтра мы с тобой отправимся дом убирать. Времени у нас — два дня всего, ты ж помнишь: через субботу на следующую уже свадьба.

Пообедав, брат Алексея Петровича и два его сына уехали домой: поспеть надо к ночи, а гостевать некогда — работы дома невпроворот, да и все равно через неделю, на свадьбе, повидаются все родственники.

Едва рассвело, хозяйка подняла меня: "доспишь другой раз, доня, надо идти, дел — до самой ночи не управиться".

Во дворе своего дома Федор уже сгружал из "Газели" деревянные короба, расписной сундук, плетеные корзины, свернутый ковер. Быстро перетаскав их в дом, сын знахарки сказал "Бог в помощь!", поцеловал мать и уехал.

Мы остались с нею вдвоем и тут же стали разбирать короба. Там находились покрывала, скатерти, вязаные салфетки, тканые коврики, шторы, занавески. Хозяйка тут же разложила гладильную доску, включила утюг: перед тем как вешать и накрывать, все надо было хорошенько выгладить. Я с изумлением рассматривала вынутые из сундуков вещицы и не знала, чему больше удивляться: добротности ли тканей, богатству ли вышивки или необычайной яркости красок…

— Все это, конечно, должна невеста в дом привозить, — как бы оправдываясь, сказала знахарка. — Но девушка она у нас городская, порядкам не обучена, а ты ж сама понимаешь, в какую семью она замуж идет… Показать ей надобедь, как оно быть должно.

— Я знаю, в какую семью. Такую свекровь, как вы, и такого свекра, как Алексей Петрович, Бог дает только за какие-то особые заслуги, — совершенно серьезно произнесла я. — Думаю, что и Федор будет чудесным мужем… Завидую я вашей невестке белой завистью.

— Завидовать, доня, не надо никакой завистью — ни белой, ни черной, ни какого другого цвета. У каждого свое на роду написано. Тебе — одно счастье, Иринке (невесте Федоткиной) — другое. Думаешь, легко ей будет с нами? Знаешь ведь: у нас не тот закон, что в миру. По Спасу ей придется жить, а выйдет у нее — по Спасу?

Я качнула головой, молча соглашаясь с хозяйкой.

— Ну, не будем крушиться раньше времени. Свадьба — дело хорошее! На-ка вот, неси в детскую.

Знахарка подала мне выглаженные легкие шелковые занавески в алых и зеленых тонах с тонким черным рисунком.

— Это батик? — ахнула я.

— Да, батик. У нас вообще не вешают таких, это Федор в Азербайджан ездил пару лет назад, ковал там ограду, балкон и крыльцо одному местному "шейху", увидал у того в дому батик, загорелся. Нашел мастеров где-то, заказал себе — для светлой.

Мы повесили занавеску на восточное окно; Домна Федоровна задернула их, чтобы я смогла рассмотреть рисунок. Шелк, подсвеченный утренним солнышком, доходил почти до самого пола. Я замерла перед ним в восхищении. Над изумрудной, омытой росами, степью, вставал рассвет. Солнца не было видно, лишь вдалеке алел горизонт. Вверху, в сапфировой мгле, таяли последние звезды. Внизу колыхалась осока, вился степной вьюнок, просыпались тюльпаны. В алом свете зари стремительно кружились ласточки…

— Разве это занавеска? Это — искусство… — вырвалось у меня со вздохом.

— Зеленый — цвет востока, — объясняла знахарка. — Алый — цвет зари, начала жизни. Цветики, травки — знак роста, расцвета. Справный рисунок, и краски справные. В самый раз под эту комнату.

Рассветный шелк задал тон всей обстановке. В цвет ей мы раскатали ковер — розовый квадрат в салатной рамке. В углу у входа голубой полукруг камина перекликался с сапфировым небом в самом верху занавесок. Напротив окна встал шкаф, слева находилось угловое бюро и деревянный стул, обитый по спине и сиденью кожаными подушками (будущая жена Федора — учитель, и пока они не обзаведутся ребенком, здесь, в детской, будет ее рабочий кабинет). Направление угла, в котором стояло бюро — северо-восток, — сторона, благоприятная для ученых занятий, познания и умственного развития. Больше мебели в комнате не было.

— А больше и не надо пока, — пояснила Домна Федоровна. — Вот дите появится, тогда и обставят, как полагается.

Следующей на очереди была спальня. Здесь уже находился комод (восточный угол), трельяжный столик (западный угол), по западной же стене встал массивный шкаф на вычурных ножках, у камина стоял небольшой столик — дубовый овал на кованом основании и два невысоких кресла. Весь центр комнаты занимала широкая кровать; на ней лежал внушительных размеров матрац. Несмотря на его габариты, кровать казалась невесомой; такое впечатление создавалось за счет изящных спинок из кованого кружева.

Осмотревшись в спальне, мы с хозяйкой в первую очередь занялись окном. На это, северное окошко, мы повесили сначала легкую занавеску из сиренево-розовой органзы, поверх нее — шторы из фактурного небеленого льна с жемчужным отливом. С обеих сторон свешивались шелковые лиловые кисти; этими кистями я подвязала шторы, и в спальню заструился бледно-розовый свет; на него сразу же откликнулось розоватое дерево стен. Из такого же фактурного льна было изготовлено и покрывало кровати; края его украшал вышитый гладью растительный рисунок: лиловым — виноград, черным — листья, ветви и усы. Дуэт окна и кровати сразу же определил облик спальни. Жемчужно-лилово-розовые тона царили здесь: то были цвета, с одной стороны, холодные и успокаивающие, а с другой — чувственные и романтичные. Две тканые дорожки (розовое, черное, серое, фиолетовое) придали комнате законченный вид. Домна Федоровна включила весь свет — проверить светильники (а их в комнате было четыре: по обеим сторонам от камина, над комодом и трельяжем). От восторга я захлопала в ладоши: в их мягком аметистовом свете лен покрывала и штор засиял драгоценным жемчужным блеском.

— Как вам удалось подобрать все эти замечательные вещицы в единый ансамбль? — спросила я.

— Придумала да сделала, — спокойно ответила Домна Федоровна, расправляя на креслах тканые, в тон половикам, накидки.

— Как… сделала?

— Руками, как еще.

— Постойте… это что, все вы… шили, вышивали?

— Ну, я.

— А коврики?

— И коврики я наткала. А что ты рот раскрыла?

— Но это же… Сколько ж времени надо было потратить?

— Долго ли умеючи? — знахарка пожала плечами. — Разрезать да сшить, да гладью вышить — два вечера. Половики так вообще — забава, отдых. Стан у меня в сарае стоит…

— Но это потрясающе, Домна Федоровна! Это же просто шедевр!

— Это тебе, городской, шедевр. А у нас тут и за умение не почитается. Эка невидаль — баба шьет да ткет!

— А цвета? Цвета вы сами подбирали?

— Цвета — с Федором советовались. Для северной комнаты, для спальни хорош синий, или голубой, или бирюзовый, или вот — серый. На нем и остановились.

— А лиловый?

— А лиловый уже в тон. Голубой можно было взять — под печку, но я подумала — голубой сильно баюкающий, а они ж ведь молодожены. Им надо что-то такое… амурное.

Цветовой тон горницы был изначально задан небесным колером камина и медовой медью пола и стен. Этот тон усиливал Стодарник (темная медь — лик Спасителя и золотая лазурь образа Богородицы). Мебель сливалась с темно-коричневым полом. В углу, под Стодарником, стоял широкий дубовый стол с ножками-колоннами, украшенными солярным орнаментом. Вокруг стола — шесть стульев, их резные спинки тоже были покрыты знаками солнца. Стол мы накрыли белоснежной льняной скатертью, отливавшей небесной голубизной (на Дону белые вещи принято подсинивать). Края скатерки знахарка вышила яркими цветиками: фиалки, незабудки, ноготки — красное, синее, зеленое, желтое, фиолетовое. На сиденья стульев мы разложили плетеные из разноцветных тряпочек коврики-солнца. Слева от восточного "святого" окна стояла горка с зеркальным задником (отчего горница казалась еще больше), но посуда в ней появится только после свадьбы; внутрь, на стеклянные полки мы просто настелили белые вязаные салфетки. Святые окна по сторонам от Стодарника убрали сеточным тюлем с красными петухами по краю. Этими легонькими занавесочками (едва доходившими до подоконника) Домна Федоровна гордилась больше, чем всем своим рукоделием:

— В Ростов на базар за ними ездила, — хвалилась она. — Видишь, тут и сеточка — свет беспрепятственно пропускает, и петухи по низу. А петух ведь — символ солнца!

Два остальных окна мы завесили точно таким же тюлем, а поверх — плотные занавески из отбеленного и подсиненного льна с мережкой по низу. Пространство между южными окнами занимали две грациозные этажерки, изготовленные Федором. Четыре витых прута держали рамки, на них лежали полированные доски; на прутьях и по краям рамок рука мастера вырастила виноградные листья и диковинные цветы, вершины прутьев украшали маленькие птички.

— Да у вас же семья настоящих художников! — не переставала я поражаться фантазии и мастерству.

Этажерки, как и горку, мы тоже лишь застелили вязаными салфетками: завтра будем расставлять цветы и всякую мелочь.

Западный угол наискосок пересекала П-образная полка для телевизора; под ней уже стоял обитый кованым деревянный сундук. На его крышке и лицевой стенке цвели тюльпаны и голубые розы. Напротив полки и сундука так же наискосок встал кожаный диван с низкой спинкой, на него Домна Федоровна кинула мохнатую овечью шкуру.

Через пол горницы пролегли две яркие, словно радуга, тканые дорожки. Они вобрали в себя все цвета горницы: лазурный, медово-медный, черный, белый, пурпурный, солнечно-желтый, фиолетовый, зеленый. На сегодня убранство дома было завершено.

Уходя, на пороге я еще раз окинула взглядом горницу. Пространство ожило и заиграло, в доме появилось движение.

На следующий день мы убирали кухню и расставляли цветы. На восточное окно детской комнаты поставили невысокое пока виноградное деревце, в спальню внесли столетник и два выкинувших цветки, но не распустившихся еще цикламена.

— К свадьбе подоспеют, — сказала знахарка.

Детскую и спальню хозяйка с молитвою убрала иконами: в правом углу детской на готовой уже полочке поставила образ Николая Чудотворца, а в спальне — Божью Матерь.

В горнице верхние полки этажерок мы украсили фиалками в горшочках, между окном и телевизором поставили в глиняной кадке раскидистую китайскую розу. Ее тонкий аромат тут же заполнил дом.

На каминной полке теперь стояли два трехрожковых кованых канделябра, в каждый из них я вставила по три праздничных свечи — красных, увитых золотой лентой.

После обеда обустраивали кухню. Здесь уже стоял стол-короб, висели резные шкафчики темного дерева с красочной росписью по дверцам. Также красочно сплошь были расписаны и фанерные дверцы кладовой, пропитанные, в тон шкафчикам и столу, темной морилкой. По стенам мы развешали деревянную утварь и медные ковши. На окошко — аркой — тюлевая занавеска с оборкой. На широкий подоконник поставили золотой ус и пахучую комнатную мелиссу. Между ними — глиняную мисочку с наговоренной морской солью. На полотенцедержатель рядом с мойкой повесили вышитые льняные занавески, а по углам — лук в чулке и связки красного перца. Стол застелили яркой клеенкой — подсолнухи на пурпурном поле. Перец, пурпур клеенки и терракотовый кафель в углу над плитой тут же заполыхали маленькими кострами.

На стены коридора, ведущего в ванную комнату, мы приладили кашпо с плющом. Его разросшиеся лианы с мелкими крестообразными листочками заняли все пространство стены. На окно прихожей (западное) хозяйка поставила раскидистое денежное дерево и две герани по его бокам для укрепления западных токов и очищения пространства. По деревянному полу коридора раскатили тканую дорожку: черные, желтые, красные, коричневые нити с вкраплениями парчи (металлические нити усиливают энергию металла в западной части дома). На очелье окна знахарка повесила старинное монисто для привлечения токов богатства. Входное пространство прихожей лишь застелили циновкой: все остальное было уже готово (в нишу справа встроен шкаф-купе, на стенку прибита красивая кованая вешалка).

В ванной комнате нам, по сути, делать было уже нечего, но я все равно зашла полюбоваться отделкой. И не пожалела об этом. Белая сантехника, золотые краны и рукояти смесителей, бирюзовый кафель, и, конечно же, шкафчики красного дерева с росписью. В такой же шкафчик была встроена и мойка а над ней (у меня даже перехватило дыхание) — овальное зеркало в потрясающей резной деревянной раме…

— Ну, кажись, все закончили, — сказала хозяйка, довольно потирая руки. — Пошли, доня, наши мужчины там уже, небось, ужин сготовили.

Но я, как зачарованная, ходила из комнаты в комнату и не могла налюбоваться, насытиться этой разнообразной, пышной, волнующей гармонией красок и форм.

— А можно я здесь… переночую? — тихо спросила я.

— Э, нет, донечка, — сказала, как отрезала, хозяйка.

Мне сразу стало стыдно за свой, в сущности, не очень-то приличный вопрос.

Знахарка поняла мое смущение:

— Не то, что мне жаль. Просто, донечка, в нежилом доме ночевать нельзя.

— Как же нежилом? — удивилась я. — Он же так и дышит жилом!

— А так. Дом, доня, всегда строится на чью-то голову. Кто первый в нем переночует, тот помрет скоро. Знаешь примету — перед тем как новый дом въехать, кошку наперед пускают?

— Знаю, конечно, мы и сами с Володей так делали. Только кошка потом куда-то пропала…

— Так вот лучше пусть кошка пропадет, чем человек! Так что ночевать до свадьбы тут никто не будет.

Я последний раз оглядела горницу, впитывая в себя ее теплую красочную атмосферу, и мы пошли домой.

Несмотря на усталость, мне никак было не уснуть. Снова и снова я возвращалась в чудесный дом Федора — рассветную детскую, жемчужно-лиловую спальню с аметистовыми светильниками; мне грезились червонные сполохи в углах кухни, расписные тюльпаны и голубые розы… Но больше всего притягивала меня горница; странное дело — несмотря на темный пол и темную мебель, она была полна солнцем и небом. И вдруг я подумала, что эта новая горница вобрала в себя весь донской край, с черноземом его пашен внизу, бесконечной синью небес и сиянием солнца — вверху. Эта мысль подняла меня, пронесла над бирюзово-солнечным краем, и пришло понимание того, что такое — дом как Мир и мир как Дом…