ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ-ЧИСТАЯ СИЛА "ГЛАВА III "

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ-ЧИСТАЯ СИЛА

ГЛАВА III

Тоску Мошнякова приметила Марья Самсоновна. Иссушила его печаль, и сам в себе он стал отличим от остальных. Норовил уединяться в свободные минуты и сидел отрешенно в саду на похилившейся скамейке, устремив взор свой поверх крон обвешанных плодами яблонь. Тут и нашла его бабушка Ирины и подсела рядышком, пробуя разговорить. Диковато поглядел на нее казак и отвернулся, гоняя по скулам желваки печали своей. Мария же не отступалась, поведала о своей деревне, об оставленном без пригляда домике, много разных случаев потешных рассказала, но ничем не проняла снулого человека. Тогда она напрямик спросила:

— Говори свою печаль, легше станет…

— Зачем…

- Сказано, говори; иль убитый кто, иль ладушку свою утерял, ведь нельзя так изводиться, я уж коий день гляжу на тебя и страдаю… что же так тебе душеньку изломило, горемышный мой…

— Беде моей не помочь…

Так ли? А ну ведай и потом поглядим, кто прав-виноват…

Мошняков долго молчал, смолил цигарку махры и щурился от яда дыма ее, сомневался и думал. Не хотелось ему никого к себе подпускать, к мыслям своим и печали… Но сама собой открылась душа, и он глухо промолвил, глядя в сторону:

— Хочу знать, жив ли отец мой…

— На позициях он?

- Нет… Пропал без вести в гражданскую, мне всего два года в ту пору было. Но вот накатило, и хочу знать о нем…

- Ой, дело-то сурьезное… греховное для меня, но благо церква есть и отмолю как-нибудь… Вот што, сокол ясный, в монастыре это делать нельзя, и Бог меня накажет за такие гадания… Но помочь тебе надобно — слухай и исполняй… Отпросися у начальства и сходи в деревню, тут верст десять будет… Выкупи, а лучше выпроси парного молочка половинку кринки и скорей назад, а я тебя у озера буду поджидать перед рассветом. Никому ничего не говори, не сумлевайся и верь, что истину скажу тебе непременно…

— Правда?

- А вот поглядишь… Ступай и обернись к утру, а я пойду в храм загодя молиться и просить прощения… Ой, накажет Боженька, да не могу не помочь тебе, страдалец… Так уж и быть… Приму на себя боль твою… Иди-иди, при такой печали, как у тебя, и умом можно тронуться. Иди поскорей, уж вечереет, не успеешь к удою… надо брать прям из-под коровы парное молочко. Прикроешь его лопушком, и гляди не разлей…

— Не разолью, — Мошняков встал и ушел обрадованный.

Отмолившись, Мария Самсоновна поспешила в луга с угашенной ею тонкой свечкой, взятой от святых образов. Привычные к ее походам охранники выпустили, и она скоро пошла к озеру, что-то выискивая глазами на траве и деревьях. Оглядывала сухие бугорки без трав, кочки и уже в сумерках напала на то, что искала. Перед ее глазами была маленькая норочка. Марья осторожно засунула в нее конец нагретой рукою свечки и достигла чего-то мягонького и трепещущего. Медленно вынула тварь Господню, завязшую членами в воске и посадила ее в уготованную баночку. Баночку увязала тряпочкой и поставила на приметном месте у пенечка. Крестясь и оглядываясь в сутеми вечера, поспешила в монастырь. Душа ее стенала и боялась, не дай Бог, старец перевстренет, и все пропало, не сможет она утаить, и проклянет он ее за такие дела…

Марья забилась в свою кельюшку и провела бессонную ночь в молитвах и слезах, а перед самым утром решительно вышла к воротам и попросилась на волю…

Солнце клонилось к закату, и Мошняков бежал до деревни, боясь не успеть. Много дорог наезжено и выбито по полям и лесам, а он, сокращая путь, летел напрямки, спрямлял и жадно вглядывался вперед, с нетерпением великим увидеть деревню и достать желанное молоко до темна…

Гимнастерка взмокла у него на спине, пот застил глаза и одеревенели от усталости ноги, но он бежал и бежал, путаясь в травах. Кусты охлестывали его по лицу, и казалось, не будет конца этому бегу, так истомилось тело, но душа ликовала и гнала вперед. В голове рои мыслей носились, он говорил с матерью и дедом, вспоминал свое сиротство детское, обиды слезные и постоянное ожидание, томительную тоску… Думы об отце изводили его с самых ранних лет. Он завидовал мальчишкам, у которых были отцы, часто выходил к пустынному сибирскому полустанку и ждал, ждал его и верил, что отец придет, обязательно найдет его. Он обязан его найти и приласкать грубой рукою… И что только не делали они с ним в его мечтах: и косили бы сено, и за дровами бы ездили, и кололи бы вместе тяжелые смолистые поленья, купались бы в Иртыше… Виделся отец ему непременно сильным и высоким, веселым, с большими усами и добрыми глазами. Эта мальчишечья тоска не угасала, а все более крепла, пока он рос и взрослел; даже воюя, сердце его екало от возможной встречи с ним, когда видел пожилых бойцов… А как Окаемов нарисовал его словесный образ, тоска эта вобрала в себя все его существо. Он видел его во сне, разговаривал с ним, бродил в поисках по неведомому ему Новочеркасску, лазил по какому-то старинному кладбищу, заросшему кустами сирени и деревьями… ночи напролет продирался через эти кусты… но так и не нашел могилы и уверился, вместе с надеждой Окаемова, что он не погиб и не зарыт в казачьей земле, помнил слова, что отец его был слишком умен для такой глупости…

А когда в монастырь явился сирота Васенька, лишенный прежней памяти войной, когда он подержал его на руках и увидел щемящую картину признания мальчонкой в Егоре своего отца, а в Ирине матери; угадывание было детски-искренним и радостным, — при виде всего этого так и оборвалось сердце Мошнякова, и думы об отце вновь заполнили его сладкой мечтой встречи…

Наконец показалась деревня, и это прилило ему силы. Задохнувшись от бега, он все же остановил себя на околице, расправил под ремнем гимнастерку и постучал в первый же дом. Он заметил в окне мелькнувшее лицо, стучал долго, но ему так и не открыли… Подивившись такой неприветливости, он пошел в другой дом и увидел сидящего на пороге древнего старика в подшитых валенках. Проговорил ему громко:

— Дедушка, где здесь можно достать молочка?

- Ась? — дед приложил ладонь корявую к заросшему волосьем уху, чистыми, младенческими глазами сиял…

Мошняков склонился и прокричал ему свой вопрос. Дедушка безучастно сидел: или не понял, или думал своим трясучим от древности умом, как ответить. Руки его мелко дрожали на костыле, невинные глаза смотрели печально и отрешенно. Поняв, что ничего от него не добиться, Мошняков пошел в третий дом и встретился с двумя ребятишками во дворе. При виде военного они кинулись к нему, трогали руками одежду, запрокинув головенки, смотрели на него снизу вверх в немом вопросе, и Мошняков понял этот вопрос и со вздохом промолвил:

- Видел я вашего батю, живой и здоровый, немцев бьет и скоро приедет насовсем…

- Правда?! — обрадованно воскликнул мальчишка лет семи и обратился к меньшому брату: — Вот видишь? Я же говорил матушке, что батяня живой… А она изводится: «Похоронка… Похоронка!» Вот видишь, скоро приедет! С гостинцами! Скажу, чтоб выкинула ту противную бумажку…

Глазенки меньшого засияли, и он радостно запрыгал на одной ноге, взмахивая руками, как птенец крылышками.

— А где матушка ваша?

- На лаботе, — ответил меньшой, шмыгая грязным носом.

— А коровы-то есть у вас в деревне?

- Коровы? — задумался старший, — раньше много было. Да уполномоченные все свезли для фронта и нашу Лысуху тоже забрали…

Мошняков махнул рукой и поспешил вдоль улицы к другим домам. Меж тем солнце садилось, а привычного мыка скотины с выгона не было слышно. Лежала деревенька притихшая и обезлюдевшая. Он прошел почти все дома, и ни у кого не оказалось молочка, да и коровы тоже. Выяснил, что коров осталось всего три, а колхозное стадо- вместе с бугаем угнали в заготскот. Первый владелец коровы оказался задышливый мужик лет пятидесяти, страдающий астмой. Лицо его то и дело наливалось кровью, и говорить с ним было трудно. Мошняков предлагал деньги, умолял, а мужик непреклонно мотал и сипел через силу:

- Не до-ои-ится она… в зиму ре-е-езать бу-уду-у… Налогами обложили, а она не доится… Бугая нету, что толку яловой держать… Косить не могу-у, одыха-аюсь… хозяйка в колхозной работе, буду резать скотинешку… Да все мясо в откуп за налог уйде-ет…

Вторая владелица оказалась говорливая молодайка, разодетая по-городскому. Жила она одна в большом и богатом доме. Пригласила зайти, накормила, подала ягодной наливки и во все глаза глядела на служивого, румяня щеки и приглаживая волосы. Мошнякову ясны были ее взгляды и улыбки, ее привечание, и остался бы он с нею до утра, но цель его была совсем иная и жгучая. — Продай молока… продай, — твердил он одно и то же.

- А чё не продать, продать можно… мужичок ты видный. Поторгуемся, поговорим, глядишь и сладимся… молоко ныне в большой цене, — намеки ее были все ясней.

И это тоже тоска и беда, в оставшемся без мужиков селе, но Мошняков торопил, чтоб засветло вернуться. Нервно ерзал на лавке, выглядывал в окно, гоняя желваки по скулам.

- А ты случайно не дезертир? — вдруг напряглась и построжела хозяйка. — Ежель так, то убирайся. У меня за такие дела все добро опишут и саму посадят, а я молодая…

- Да какой я дезертир! — взорвался он, — не хватало мне еще бабе документы предъявлять. Продашь молока или нет?!

- Торговаться ты не умеешь, солдатик… я бы продала, да цена у меня сладкая, — она потянулась, выгнулась станом перед ним, охорашивая волосы. Совсем уж прямыми намеками говорила она и играла глазами, то и дело взглядывая на широкую никелированную кровать с горой кружевных подушек.

В ином случае приголубил бы он ее, до чего порочна была ее притягательность, но базарный разговор был ему не по сердцу, не желал он такою ценою покупать молоко. Осквернением каким-то чудилось это, греховностью и пакостью. Отец бы на такое не пошел, это он понял точно и решительно встал от стола.

- Покедова, солдатик… знать, мы не сладимся, — с язвительной улыбочкой пропела и все поняла молодайка.

- Да уж не сладимся… больно высока цена… Эх ты-ы, душой ты холодная, девка…

- Я то холодная?! — захохотала она, — да я тебя сожгу, только приляжь рядком и поговори ладком.

- Нет уж… — он нахлобучил фуражку и вышел в вечерние сумерки.

Пахнуло от коровьего база молоком и сладким стойлом.

Мошняков яростно сплюнул, стремительно пошел к последней надежде, крайнему неказистому домику.

В окнах тускло горел свет, и Мошняков еще с улицы через стекло увидел кучу ребятишек за столом, и сердце его упало. Куда же тут брать молоко от такой оравы… Хотел уж отступиться, но потянуло его к дверям, и постучал.

- Кто это? — спросила с порога выскочившая женщина и вдруг ударила по груди своей руками в испуге смертном, увидев военного. — С Сашей что-нибудь… убит? Ранен? Да говорите же!

— Все нормально… — выдавил поздний гость.

- Ах! Слава тебе Господи! Как вы напугали меня. Да заходите же в дом, картошечкой накормлю, мы как раз вечеряем…

Мошняков хотел спросить о молоке, но не решился и перешагнув порог вслед за женщиной. За большим исскобленным столом он насчитал семь светлых голов ребятишек.

Они уставились на вошедшего, продолжая споро уминать горячую картошку.

— Здрасьте, ребятня! — неуклюже приветствовал их.

— Здра-а-асте-е-е, — дружным хором ответили…

— Да вы проходите, садитесь, — суетилась хозяйка, подала табурет, смахнув подолом с него сор, — картошечка у нас скусная-а, молодая, только что накопали в огороде. Рассыпчатая этим годом до чего удалась!

— Да спасибо, я не голоден, — но сел поневоле к столу, ласково озирая ребятишек, а когда взглянул на хозяйку при бережливом свете лампы, и сердце его обожгло. С перекинутыми наперед длинными толстыми косами, в светленьком платочке, она сияла, рада была досмерти гостю и победно оглядывала своих детишек. Вот, мол, я какая богатая…

Ее светлое и доброе лицо было необыкновенным, молодым, ясным и привораживающим, как под венцом… Такой красоты Мошнякову еще не довелось видеть в своей жизни. Он кое-как выдохнул воздух из онемевшей груди и принял из ее рук горячую большую картофелину с лопнувшей тонкой кожицей. Картошка имела вид сахаристый и жгучий, походила на облик хозяйки…

Мошняков ощутил во рту ее огненность и сладость непомерную, почудилось, что ничего слаще никогда от роду не ел. Он расслабился, поговорил о войне с любопытной ребятней и спросил наконец:

— Поблизости где у вас тут еще деревня есть?

- А на что она вам? — удивилась хозяйка, — ночь на дворе, куда же вы пойдете? Оставайтесь у нас ночевать, у нас много беженцев перебыло. Лягу с детишками на полати, а вам коечку уступлю… нашу с Сашей, простынку чистую устелю, вы не беспокойтесь… вшей у нас нету…

- Да я вижу чистоту в доме, но мне надо к утру вернуться. Не могу, — встал Мошняков и надел фуражку. — Так далеко ль до деревни?

- Километров восемь будет… но дорога там плохая и болотная, как же вы не побоитесь ночью идти? Я бы проводила, да ребят не оставишь.

- Спасибо вам! — он украдкой взглянул на ее лицо, и жаром обварило нутро. Он и мыслить досель не мог, что есть такие светлые женщины, такие радостные сердцу, приветные душе.

Уже за порогом она тронула рукой его за плечо и спросила:

- Так зачем же вы все-таки пришли, чую нужду у вас большую и помочь хочется, но не знаю как. Ну чем же помочь вам?

- Даже если разрешите мою нужду, я все равно не приму, семеро по лавкам голодных ртов… Молочка хочу купить с литр, но чтобы обязательно в кринке было налито до половины… И кринка мне с собой нужна. Пойду в другую деревню, все одно сыщу.

- Иль Машка вам не продала? Она ведь на станции каждый денек торгует. У ней корова богато доится.

— В цене не сошлись…

~ А-а… — прыснула смехом хозяйка и застеснялась, — она уветная до ухажеров, сколько мужей перебрала, да я не осуждаю, не думайте… Каждый живет по-своему… Всего-то молока вам и надо? Стойте и не уходите! — Строго приказала она, — моя орава все прям из-под рук выхлестала, прям у коровенки с кружками наловчились собираться. Но я ее приласкаю, поговорю с ней сейчас, картошину ей свежую с солью дам, она и поможет вашей нужде… нацежу молочка.

— Да не надо… ведь утром опять ребяткам…

— Ничего-о, чугун картошки отварю, нахлобыстаются от пуза… Не уходите же! — она поймала его за рукав и повела за собой.

У хлева сняла с колышка подойник и сбегала за картошкой.

- Зоренька ты моя ясная, умница ты моя разумница, кормилица ты наша размилая, — ласково уговаривала сопящую коровенку.

Стравила ей три картошины, гладила руками по спине и шее, чесала за ухом, и корова лизнула ее языком в склоненное лицо, вызвав радостный смех хозяйки, растроганной такой ответной лаской. Она села на стульчик во тьме, и Мошняков услышал звяканье мягкое горячих струй молока о дно подойника. Хозяйка скоро доила, не переставая говорить с коровой, какими только добрыми словами не величала она ее, как только не возвышала и не благородила, а корова слушала и мерно пережевывала серку хрустким ртом в оцепенении колдовском ласки человеческой, отдавая все до капли из вымени…

Мошняков стоял тоже завороженный, слушал голос ее, и мысль страдательная облила его черствое сердце, мысль удивления небывалого: «Это как же может любить мужа своего такая женщина?! Если так любит бессловесную животину…» Постигнуть такую высоту он не мог своим умом, но, познав такую любовь и ласку, уж трудно будет опуститься до Машки-торговки… и обречена его восторгнувшаяся душа искать такой любви по белу свету, такой женской силы неуемной и такого полета лебединого…

Подоив, счастливая хозяйка поцеловала в хладный нос корову и весело промолвила:

- Ну вот и избылась ваша нужда, пошли в дом, Сейчас при свете процежу молочко и налью в кринку…

Она цедила через марлечку молочко на крыльце, в тусклом свете, падающем из оконца, и Мошняков понял ее тайну, что стыдно ей при детях отдавать такую благость, на кою они охочи и неразумением еще своим осудят ее и не поймут… Он собрал в карманах все деньги и хотел протянуть ей, но она уловила это шевеление и строго сказала:

- Не забижайте меня, ничегошеньки мне не надо от вас, не возьму я платы, раз так вас мытарит нужда и молоко нужно… Берите и идите с Богом, может, кто и Сашеньке моему так подаст, вот долг и вернется…

- Как зовут хоть вас? — хрипло выдавил Мошняков, принимая от нее теплую кринку в свои грубые ладони.

— Надя…

- Спасибо, милая, спасибо… я в долгу не останусь… я вам дров машину привезу… я…

- Подарки не обещают и не просят… А с дровами у меня действительно худо… Как же вы пойдете в такой ночи? Доберетесь ли?

— Доберусь… Дай вам Бог здоровья и возвращения мужа.

- Спасибо… Если сбудется, я и корову отдам, все до последней ниточки… Только бы Сашенька вернулся…

Мошняков медленно шел по улице и бережно нес кринку перед собою, боясь расплескать. Парное молоко одуряюще пахло, жило в кринке и шевелилось целебным соком трав, силой лугов наполненное, сытостью солнечной и дождевой чистотой, росами напитанное, ветрами освеченное, землею взращенное… Мошняков только теперь хватился, что не взял фонарика, и ужаснулся, как же он найдет монастырь, к нему столько дорог напутано, и приходилось спрямлять… Словно в помощь ему тучи раздвинуло и ясно проступило вызвездившее небо. Синий и далекий свет звезд все же малость рассеял мглу, и Мошняков пригляделся, едва различая дорогу среди улицы, и вдруг увидел три темных силуэта на ней. Он сразу понял, что люди ждали именно его.

— Стой! Руки вверх! Стрелять буду, — услышал он уже ожидаемую команду и замер на месте.

— Руки поднять не могу, у меня кринка с молоком…

— Поставь на землю!

— Чего вам нужно от меня, я не дезертир! Кто-нибудь один подойдите и поглядите мои документы. А кринку поставить не могу…

Один человек несмело подошел, осветил фонариком Мошнякова с ног до головы, выставив в свет фонаря наган со взведенным курком.

— В правом кармане документы, бери и смотри, — подсказал Мошняков.

— Я председатель сельсовета, если дернешься и надумаешь убегать, буду стрелять… мне даны такие высокие полномочия, — хвалился он и долго лапал левой рукой карман, вынул и прочел документы, похмыкал и положил на место.

— А зачем так молоко понадобилось? — вкрадчиво поинтересовался он, все еще не доверяя и осторожничая, припугивая качанием нагана.

— Раненому генералу несу! Понял? — вдруг рявкнул Мошняков, — вот завтра приедем с его адъютантом и разберемся тут…

— Извини, товарищ боец! — испуганно воскликнул председатель, — Мы люди темные, а время военное… ты уж ниче не говори. Ну-у, Машка, стерва, я те задам дезертира, — повысил начальственный голос он, и все трое исчезли с дороги так же внезапно, как и появились.

Мошняков сплюнул через левое плечо и опять медленно пошел в конец села. Он подумал, что пройти ночью в незнакомых местах с кринкой почти невозможно, переночевать бы, а уж поутру найти монастырь и на следующий день все отложить… Но он ужаснулся этой мысли, он не мог представить такого огромного срока — целые сутки ждать и мучиться. Не-ет…

Он выбрел за деревню, щупая ногами землю впереди себя, как слепой, судорожно сжимая руками драгоценную криночку. Тепло из нее переливалось в его руки и ударяло в голову, он заглянул в нее при свете звезд и увидел круглое белое сияние, колеблющееся при каждом его шаге, оно взметывалось по обливной стенке глиняной кринки… Мошняков шел, ориентируясь по звездам… дорога то уходила из-под ног, то опять бежала впереди и таила в себе многие опасности, неприметные в сутеми глазу: колдобины и кочки, ямы и болотистые лужицы. Он с величайшим напряжением вглядывался под ноги впереди себя и запоздало жалел, что надобно было выпросить на время какую-нибудь сумочку, обвязать горловину кринки полотном и в сумочке нести, или в корзине, а так были заняты обе руки и скоро они устали держать кринку впереди, а когда попытался прижать к груди, то молоко заплескалось, заволновалось от ходьбы и промочило гимнастерку. Он опять отстранил кринку и пошел, как со свечой… Боялся остановиться и передохнуть, а уж поставить на землю не смел, что-то подсказывало, что нельзя это делать; чуял, что нужно осилить путь и передать из рук Надежды, через свои истомленные ладони, в руки бабушки… Только в этом случае все угадается и придет долгожданный ответ — жив ли отец его…

Эта неистовая жажда придавала силу и гнала его вперед под звездным тихим небом, через уснувшие поля и перелески, наполненные шевелением и ночной потаенной жизнью. Где-то кричал тоскливо на лугах коростель и блеял бекас, летучие мыши бесшумно проносились перед самым лицом идущего, вели ночной концерт птахи малые и сонные лягушки на болотине. Но Мошняков сознанием своим весь был сосредоточен на кринке и дороге… Он плутал, уходил в сторону, испуганно озирался и возвращался назад, тревожно глядел на звезды, сверяя только с ними свой путь, машинально, чутьем разведчика отметив на этой звездной карте координаты деревни относительно желанного монастыря.

Когда проходил темный лес и дорогу совсем стало не видно, он услышал совсем рядом треск сучьев и сопение. Мурашки побежали по коже, и только сейчас подумал, что не взял с собою даже финки… Шорох и треск продолжали его сопровождать, обогнал его невидимый спутник, и вдруг Мошняков остановился, почуяв взгляд на себе и ощутив нутром зверя на дороге, и запах его псиный уловили трепещущие ноздри.

- У-у йди-и! — гневно прорычал он и услышал тяжелую поступь лап все ближе и ближе. Страха за себя не было… он боялся за молоко и готов был защищать его любой ценой, — у-уйди… миша-а, гуляй в овсы… они спелые, страсть какие сладкие, — говорил уже ласково и безбоязненно, все яснее впитывая тяжелый дух медвежьей шерсти и слыша соп его ноздрей совсем рядышком. Заговаривал, а сам ступил к нему навстречу, потом сделал еще шаг, еще… и услышал, как мягко прянул зверь с дороги, а потом шел сзади, стукая когтями по ней, тяжело сопя и вздыхая, шумно ловя ноздрями молочный запах, порыкивая, но не подступаясь к идущему человеку. Сердце Мошнякова было остужено этим провожатым. Он чуял его спиной, слушал его движение, но почему-то уверился, что медведь его не тронет, слышал жалобный старческий стон зверя и, если бы не нужда великая, поставил бы кринку ему, дал отведать парного молочка… Так они и шли до самой опушки.

Он выбрался из леса совсем изможденный, боясь, что руки откажут и уронят кринку на землю. Тогда он осторожно сел на бугорок, а её умостил меж поднятых колен и животом, встряхнул над головою задубевшими руками и дыша полной грудью молочным запахом у самого лица. Когда руки отболели, он снова сжал ладонями кринку и встал. Тихо пошел и чуть было не разлил, споткнувшись, он упал на бок и перевернулся в падении на спину, высоко вздымая кринку над собою… выплеснулась самая малость и облило его лицо… Он слизнул языком молоко с губ и ощутил его божественную сладость, духмяную нежность, обсосал намокшие усы и медленно поднялся, утирая глаза о рукав гимнастерки, не отнимая ладоней от ноши.

Шел до самого утра, блудил и куролесил, вновь находил верный путь и, когда развиднело, радостно угадал проступившие из озарения востока купола монастыря и поспешил к ним уже торной дорогой. Сердце грохотало в груди от ожидания мига желанного. То ли от перенапряжения, то ли от мыслей и событий этой ночи Мошняков вдруг ощутил себя совсем иным, чем был вчера, что-то в нем прояснилось и обновилось, он словно выкупался в этом волшебном молоке и стал добрее, отпустило душу, размягчило ее. В тусклом свете зари он шел и пристально глядел на охладевшее молоко, может быть, оно своим теплом оттопило его уставшее в бедах сердце. Он теперь возвращал ему свое тепло ладонями, белое озеро в кринке колыхалось в нежной пенке, розовело от зари и густело…

Когда увидел силуэт старухи у озера, Мошняков вновь напрягся и испугался, а вдруг она нагадает, что отец мертвый?! Угаснет последняя надежда, и как жить тогда? Он даже остановился от такой мысли, но потом сдвинулся с места и скоро оказался на берегу, протягивая кринку бабушке:

— Вот… добыл…

Мария взяла её и поставила на землю невдалеке от примеченной воткнутой палочкой норки. Ждала…

- Ну что же вы? — нетерпеливо промолвил Мошняков, покачиваясь от усталости.

- Зореньку жду, вот как краешек солнышка явится, тут все и свершится… Васятка рыбу поймал, рассказов бы-ыло-о, еле уложила спать, я ему сказки сказываю, а от все про рыбалку, неугомонный…

Мошняков нетерпеливо глядел на восток и торопил солнце. Алая заря все привольней разливалась по небу, вот уж и озеро сделалось розовым, отображая рдяные облака плывущие, засветились кроны далеких лесов, забагрянились шелками вышивными. Рыба суматошно плескалась водою, слышался утиный кряк и свист крыльев над головой, и вдруг от стен монастыря вознесся пугающий рев: «Быть России без ворога-а! Быть России без ворога-а! Быть России без ворога-а!» В этот самый миг румяный край солнца высигнул над лесом и старуха зашептала, зашептала заклинание и бросила в молоко из банки тяжелого… паука…

Мошняков даже отшатнулся от испуга и неожиданности, и замер, пялясь на паука, торопливо плывущего по молоку и осклизаюшегося лапами по гладким, облитым глазурью, стенкам. Старуха все шептала молитву деревенскую- древнюю, тревожно оглядываясь на монастырь и покаянно крестясь на храмы его…

А паук хотел жить… он упорно взбирался по стенкам и раз за разом падал в молоко, на миг замирал и снова бросался на приступ, теперь уже осторожно, каждой волосатой лапочкой ища зацеп, ощупывая все вокруг себя, колченого полз все выше и выше и снова упал уже на изгибе внутрь горлышка кринки и замер отчаявшись, намокая в молоке…

- Ну же, ну… — переживал за него Мошняков, желая ему свободы, неосознанно помогая ему выбраться, для чего-то это ему самому нужно было.

Паук опять пополз, оставляя за собой густой след взбитых сливок, замирая и отдыхая. Двигался едва заметно… Солнце почти все взошло, и вот над краем кринки показалась одна лапа и судорожно зацепилась за крепь верха, сгибалась и тянула паука вверх, дрожала… как человеческая рука… Вот он весь выкинулся на край обмокший, страшный… и замер на секунду под взлетевшим над горизонтом солнцем, а потом свалился в траву и торопливо побежал, засуетился, зарыскал, закружился и все же выправил свой путь, нашел и скрылся в норе своей…

- Жив твой отец!!! — как громом ударили в голову Мошнякова слова веселой старухи, тоже испереживавшейся за паука.

Он стремительно обнял ее, поднял на руки и как с девушкой закружился по лугу, забыв обо всем на свете, твердил, как помешанный:

— Жив… жив… жив…

- Отпусти Христа ради, я ж не девка тебе, отпихивалась со смехом Марья, боясь, что он задушит ее впопыхах, и радуясь с ним вместе.

Он опустил ее на траву и расцеловал трижды и смятенно спросил:

— А встретимся ли мы?

- Вот это знать не могу, но призвать его можно. Возьми в руки кринку и тонкой струйкой лей молочко от норки паука к тропиночке, а от ней к дороге большой». Это и поможет ему найти тебя… Кринку потом разбей и разбросай черепки во все четыре стороны, понял?

- Спасибо, — он схватил кринку, и тонкая струя, как ниточка от клубка волшебного, потекла от норки к тропиночке, от нее к дороге широкой…

После заутрени Мошняков явился в келью к Илию. Лицо его было веселым, движения стремительны, и старец сказал вошедшему:

- Ох да Марья, доиграется она с деревенскими причудами, заимает иё душеньку нечистый… И не отмолится, но уж таковы женщины… Такова порода русская… безбоязная, все тянет поиграться с огнем… все испытать и изведать удивительное.

- Крести меня, отец Илий, — проговорил Мошняков, — дед сказывал, что я некрещеный… сперва ждали отца, а в ссылке не было церкви и попа… Радость у меня большая… Жив отец мой! Ну что же он весточки не подал?!

- Подаст, подаст… — успокоил Илий, — но встретитесь вы не скоро, уж так велит Бог… Отец твой, ой как далеко, за морями океянами, но помнит о тебе и тоже ждет встречи желанной.

— Правда?

- Истин Бог, я кривды не разумею, и уста мои ее не ведают. А кого же ты в крестные возьмешь?

- Окаемова и бабушку Марию… Ничего ж, что она старая?

- Ничего-о… Ох и задам же я ей за баловство гадания! Пожурю ее…

— Не надо… это я умолил… Она не хотела.

- Все равно нельзя играть с аспидом, грех это. Грех! Святое писание порицает сие, пришел бы ко мне, и я бы тебе все поведал об отце твоем, моленным путем… Он потерял след ваш… и не верит, что померли вы от тифа, как не веришь ты в его кончину.

* * *

Стар-медведь валялся в овсах до рассвета. Лежа на спине, он сгребал лапами пучки стеблей, накрывал пастью колосья и движением головы срывал их и медленно жевал. Овес был уже переспелый, не молочный, коий особо нравился ему. Жмуря от наслаждения глаза, он сладко чавкал и перекатывался на бок, опять грабастая лапищами к себе стебли гибкие, собирая их в снопы колкие и пахучие.

Обветшалые зубы плохо пережевывали зерно: притупилися-поистерлися, когти старые износилися, изморозь белая по шерсти разлилася… глазоньки притуманились, нюх приглупевший обманывал, кости хрустели и мучили зверя лесного крадучего, шрамы болели и лапушки, сердце медвежие плакалось, уши не слышали ворога… память плелась во все стороны… сны приходили дремучие, дни побуждали тягучие, вымучил труд пропитания, радость в медведе истаяла… друга стерял он заветного, что возрастил его детушкой, все он леса поисхаживал, всех он зверей поиспрашивал, ждал у приметного каменя сердцем сгорающим пламенем, ждал на известных тропиночках, весь истомился кручиною, весь изошелся отчаяньем, весь изнемогся печалию…

Стар-медведь от овсяного поля углубился в крепь леса и вышел набитый им за долгие годы тропинкою к светлой полянке, с развалившейся в центре ее избушкой и огромным валуном, вросшим в землю долгим телом, спящим века… Он взошел на прохладный от ночи обросевший камень и со старческим вздохом улегся на нем, свесив лапы в травы некошеные…

В келье своей молитвенной вдруг почуял Илий тоску по простору, желание выйти из монастыря к озеру Чистику, побродить лугами и полями, испить глазами окрест обители… Он собрался, взял свой старый посох дубовый и в саду встретился с Марьей, собирающей в корзины яблоки. Поздоровался с ней и ласково пожурил за гадание и покаяться велел…

— Покаюсь нынче же на вечерне, — с готовностью молвила она и обеспокоен но спросила: — ~ Куда же ты собрался, батюшко? Кабы плохо не было в полях тебе, пойду и я с тобою…

- Не след, Марьюшка, за мной ходить, хочу побыть один, проведать места приметные, водицы из озера чистого испить, дубравушку вдохнуть и дали озрить, сокрытые стенами. Испечалилась душа, нахлынуло однораз… Вот и вернусь скоро, ты уж не ходи, не утруждайся…

— А я вот яблочки сбираю, насушу и звару-канпоту сварю ребяткам, усердствуют они все в учебе и работе своей военной, вот канпотик им сладок будет вечером. Сколько добра пропадает, яблочек… Мы с Аришей много насушили припаса…

— Святое дело, собирай плоды, — он вышел из ворот монастыря и спустился к озеру.

Озеро сие звалось Чистик, почиталось святым и целебным. До того чиста вода у него, что налитая в стакан невидимой была и стакан казался со стороны пустым… Старец почерпнул дланью водицы и испил ее сытость прохладную… Видели его глаза трав донных шевеление и рыб лениво кормящихся, у самого берега бисер малька шелестел и взблескивал серебром. Долго стоял Илий над водою, опершись на посох свой, истертый руками до темного зеркала. А потом потянуло его проведать свою пустыньку отдельную от монастыря. Еще до затворничества в келье он с благословения настоятеля, в год первого сотрясения Державы и революции первой, уединялся в крепи леса в молитвах и обет исполнил там особый и тяжкий для плоти его страстями уязвленной… Надумал сходить туда и решительно направился к лесу заросшей тропиночкой заветной…

Марья Самсоновна подняла яблочко с земли и затомилась беспокойством за старца: вдруг убредет куда-нибудь и вновь хворь одолеет, где искать потом его и обихаживать… Она поспешила за монастырь, отвлекая уговор старца — не ходить следом — причиною сбора травок целебных. Только она вышла, растерянно оглядываясь, и увидела согбенную спину его, скрывающуюся в дубраве. Поспешила следом, сорвав пук травы в оправдание укора старинушки, ежель он узрит ее… Скоро догнала, но не приближалась, держала взором своим меж деревьев и кустов, тихо кралась следом тропкой мягкой, едва приметной.

Илий шел погруженный в думы молитвенные. Узнавал деревья возросшие и постаревшие с ним вместе, и они угадывали его, шумом крон переговаривались радостно, ласкали его дых ладанным смольем и дубовой терпкостью, липовой нежностью белотелой, горькостью рябинушки, грибной крепостью… прелью листа палого, силой побега малого… Брел Илий в лесном мире и мыслил русский мир.

Солнце просвечивало лес насквозь, столпами огненными касалось земли, проникало меж крон густых, как меж туч темных.

Открылась глазам его избенка порушившаяся, раскатившаяся по бревнышку, а камень вроде бы возрос и стал более прежнего. Старец перекрестился на свою разваленную келью и слеповато щурясь пошел к камню заветному и обмер сердцем, не доходя его. Слившись с темным гранитом, спал на нем сном праведным огромный медведь, раскинув лапы до земли. Круглые уши его во сне подергивались, дыхание слышалось прерывистым и стонливым, что-то виделось во сне ему жалкое и печальное… Старец пригляделся и увидел, что камень вокруг истоптан торной дорогой, только из-под валуна травы лезли, а сам камень был истерт изблескан, как посох его, и шерсть в трещинах набилась многолетняя, и понял Илий все, что было тут, и потрясенный перекрестился, вобрав боль ту нечеловечью и тоску звериную… Тихим голосом дрожащим позвал:

- Ники-итушка-а… милый ты мой старинушка, как же ты убивался… как же ты исстрадался…

Дрогнул зверь всем телом могучим и стоном долгим изошел, не открыв глаз, сильно лапы напряг, обнимая камень до скрежета когтей по нему… облапил и стонал во сне мучительно…

- Ники-итушка, аль не слышишь меня грешного… каюсь в грехе своем тягостном, но не по своей волюшке его сотворил… отлучился отсель… Прости меня, милый медведушко… — он опять заметил, как вздрогнул зверь и напрягся, вздыбилась шерсть на холке. Отворились глаза слезливые-замутненные и опять закрылись устало, — Никитушка- а, — старец подошел твердым кругом, избитым за годы разлуки медвежьими лапами, и омочил слезами умиления его широкий лоб и погладил по спине мохнатой…

Рыкнул зверь от ласки и вскинул голову, тягуче озирая поляну, и повернулся к Илию глазами своими… И увидел в них старец поначалу человечье недоумение и неверие, а потом такое глубинное озарение и радость, что пошатнуло Илия у камня от преданности зверя и любви… Взметнулся всей тушей медведь растерянно и сел, как дед на камне, свесив передние лапы на груди, словно для благословения, а потом с ревом страшным и диким облапил старца… влажным языком лизал его лик и бороду, стенал и скулил, и объятие его было нежным, невредительным, и плач его сердца понимал Илий… жалился ему Никитушка, на жизнь свою сиротскую, исскучался, отчаялся так, что вдруг взыграл молодою силою, отпустил тиски и взялся скакать вокруг него и камня, реветь и плакать слезами, катался в траве и вспрыгивал, на радостях люто взрыкивал, стопы языком старцу взлизывал, опять обнимал и вскрикивал, не мог рассказать все горюшко, а все говорил с укорушкой, своею звериной реченькой, не дан лишь язык человеческий…

Приотставшая старуха услышала звериный рев, и сердце у нее зашлось страхом за Илия. Кинулась со всех ног вперед и увидела дерущихся медведя и старца. Медведь ломал его, облапил и ревел пастью раззявленной так, что подкосились ее ноженьки и остолбенела на миг, а потом схватила толстую палку и ни о чем не думая резво выбежала на поляну с воплем и стенаниями, но зверь не слушал ее и продолжал обнимать когтистыми лапами убогого Илия… Она подскочила, вся объятая ужасом, творя заклинания против врага, и с размаху огрела медведя по хребтине палкой, хватая его за лапы и отпихивая от старца, а он хоть бы что, все порыкивает, старика за отлуку поругивает… Била она, колотила и вдруг до ее смятенного сознания дошли слова Илия:

- Не бей его, Марьюшка, и не боись… это мой Никитушка заскучавший, отойди в сторону, дай ему намиловаться сердешному.

Ушам своим и глазам не верила Марья, отступилась, все еще держа палку на плече, и потрясенная глядела, как зверь дикий плакал и рыдал от боли душевной перед человеком.

— Да заломает же он тебя, батюшко!

— Как же ему заломать, ить я его выкормил с детушки. Хватит уж, хватит, Никитушка, больно стомился я радостью, — он погладил зверя, и тот покорно лег у его ног.

— А говорят, что звери людского языка не понимают, — громко прошептала Марья.

— Как же не понимать, понимают… всякая живая тварь разумением живет и душою кроткой. Ты поглянь только, как он встоптал округ камня дорогу круглую, ить двадцать лет ждал меня и маялся… На диво преданность подобная от бессловесного зверя… А на камушке этом я провел тысячу ночей столпником в молитвах святых… плоть укрощая и страсти греховны… Сладкое время общения с Богом… а Никитушка меня караулил и ждал утра, чтоб приласкал я его и поиграл, сухарика дал и хлебушка. Так мы и жили… в пустыньке сей… он не мешал мне молиться…

Старуха только теперь испугалась зверя, и ее заколотило всю, не могла она поверить и осознать это родство, страх накатывал, и рука ее все крестила и крестила себя и Илия…

А он взобрался на камень, оставив прислоненный посох и воздев к небу руки, запел молитву, тянулся вверх, словно намерился взлететь с этого священного камня, и чудился Марье в солнечном облике — столпом светлым Божьим… Медведь на нее не обращал совершенно внимания, глаз не отрывал от Илия и все вздыхал томительно.

Илий сошел с камня не скоро, сотворив, как и прежде, все молитвы Богу и Пресвятой Богородице, истомившись и наполнившись восторгом столпника, молодостью своею воспрянув, дивясь твердостью веры своей в те далекие годы…

Когда они пошли к монастырю, медведь неотступно следовал за Илием, боясь потерять опять желанного человека. Старец уговаривал его остаться, но зверь отказывался понимать и только мотал головой и шел, как привязанный. Марья следовала за ними, видя ладный перекат мышц под шкурой зверя, все движения были мягки и плавны, красив он был и остерегающ силой своею.

Всполошились охранники над воротами и на колокольне, увидев небывалую картину, похватались за оружие, испугались зверя, но он шел за старцем мирно, а сзади старуха замыкала шествие. Ворота растворились, и они вошли в монастырь. Егор и Ирина с Васенькой, Окаемов и Мошняков как раз были во дворе, когда скрипнули ворота и первым настороженно шагнул огромный медведь, оглядываясь кругом и шумно вбирая воздух ноздрями. Все замерли от неожиданности, но вдруг Васенька с громким криком бросился к воротам. Он летел стремглав, держа на голове большую зеленую фуражку, с которой не расставался даже во сне. Ирина и Егор бросились следом, а Николай Селянинов, поняв, что они не догонят мальчишку и он успеет первьм налететь к зверю, кинулся на стену к обалдевшим охранникам и вырвал автомат у одного из них.

Вскинул оружие и понял, что не успеть, можно поразить Васю, с разлету прыгнувшего на шею зверя с радостным воплем. На секунду Николай растерялся, уже почти нажав спуск, и вдруг испуганно расслабил палец… Медведь лизал ребенка широким языком, а подбежавший Егор остановил Ирину, бьющуюся у него из рук и промолвил спокойно:

— Не надо… Теперь я понял, откуда у Васеньки в руке была шерсть медвежья… Этот зверь привел нам его…

— Мама! Мамушка-а! — вскричал Васенька, — это мой друг… мы с ним шли в лесу… он такой теплый и хороший, я спал у него ночью на животе и нисколечки не боялся… Ну потрогайте же его скорее, он хороший.

Только теперь и Марья поняла все, как добрался Васенька за столь верст от разбитого бомбами эшелона с сиротским приютом, и опять поразилась Илию, сделавшему милосердным, добрым и мудрым… только лишь оставшимся бессловесным… дикого зверя. Медведь подождал старца и пошел за ним к келье, а когда следовали мимо сада, Васенька принес ему румяное яблочко. И медведь сладостно съел его, потершись головой о мальчишку. Толпа людей шла за ним в немом благоговении и страхе. Ирина боялась за Васеньку и манила его к себе, сулила конфетку и пирожок с малиной, но он отрицательно мотал головой: — Мама, ну подойди же ты сама, он тебя лизнет языком, он такой шершавый и теплый, как твои руки… Ты не плачь, я поиграюсь со своим другом и приду…

Медведь лег у кельи старца с тяжким утробным вздохом облегчения и уснул, положив морду на широкие лапы. Васенька понял, что друг его хочет спать, и не стал мешать ему, кинулся к Егору и Ирине, тараторил, рассказывая, как встретил его в лесу, как он лизал его больные ранки и вел куда-то… Потом Вася подбежал к Илию и спросил:

— Дедушка, а почему он такой седой, как твоя борода?

— Он старенький и сослаб, потому и седой…

— А что он любит кушать?

— Малинку, медок, корешки разные…

— Малинку?! — Вася стремглав кинулся в малинник и крикнул оттуда: Мама, батя! Ну помогите же мне быстро малинки собрать, мой друг очень ее любит и хочет покушать.

Егор и Ирина обрывали спелые ягоды, взгляды их перекрещивались на Васеньке, торопливо собирающем малину. Ему очень хотелось и самому ее скушать, даже рука машинально тянулась ко рту, но он останавливал ее у самых губ и складывал ягоду в шапку, подаренную приезжим дяденькой. Когда она наполнилась почти до краев, Вася бережно понес лакомство к спящему медведю и тронул его за ухо рукой: — Проснись, старинушка, я тебе малинки принес, очень вкусная, ты ее любишь, — он высыпал горку перед самой мордой его и надел фуражку, — ешь же, ешь, мне самому, нисколечки не хочется.

Никита пробудился и стал осторожно собирать ягоду языком, и увидел в его глазах Егор благодарность к мальчишке и одобрение к ответной любви души Васи нежной…

* * *

Всю ночь Илий слышал тяжкие стоны медведя и выходил от молитвы к нему, а к утру понял, что Никитушка изжился на белом свете и готовится в путь иной… Как лег у кельи, так и не вставал более и не сдвинулся с места, а все смотрел и смотрел на двери и ждал старца и силился вскинуть голову, при его появлении жалостливо и хрипло извергал стон и опять ронял голову на лапы.

Словно чуя его беду, самой первой на рассвете пришла к келье сестра милосердия. Ирина увидела печально застывшего над медведем старца и все поняла своим женским чутьем. Уже не боясь зверя, она склонилась над ним и потрогала ладонью горячий нос, увидела взгляд его полный смертной тоски и заполошилась, бегом кинулась в санчасть и скоро принесла сумку с лекарствами. Сделала Никите два укола, пыталась засунуть в пасть какие-то порошки и таблетки, но зверь не желал раскрывать рта, безучастно мигал глазами, устремленными на старца. Ирина плакала, гладила грубый загривок рукою, стоя на коленях пред ним, и старец подивился такому бесстрашию милосердному женщины к дикому зверю… Он успокаивал ее, тоже гладил по голове, сердце свое изводя укоризной перед НикитушкоЙ, что крест тяжкий возложил своим отсутствием на живую и любящую тварь Божию и скорбя ми обрек многими душу зверя разумного… В лагерях и муках он тоже помнил и тосковал о медведе, часто вспоминал, как вышел сам на него истощавший медвежонок-сирота, стоял у камня и терпеливо внимал его молитве, напряженно слушал дивную песнь, и завораживала она его, поуркивал и поплакивал следом, а когда монах сошел с камня, смело ткнулся в колени его головой', встал и обнял ноги лапками, поскуливая от печали одиночества. Заблудным дитем явился он в пустынь лесную и не пожелал оставить Илия, провожал его до опушки леса, но в монастырь не пошел, а вернулся в чащу. Какова же радость была у Илия, когда он с хлебом и иным припасом пришел к камню и встретил там его. Медведушка радостно и сладко жевал принесенный хлебушек, призакрыв глаза…

Но-о… Истаяла жизненная свеча зверя, едва теплится огонь и мерцает в его добрых глазах, готовый вот-вот стухнуть совсем. Старец кротко промолвил, оглаживая волосы Ирины:

- Нельзя убежать от старости и не догнать юности… успокойся, сударушка, отходит медведушка мой путем смирения и святости…

- Я с самого детства видела медведя во снах, он преследовал меня и никогда не трогал, а потом он оторвал цепь от дуба и догнал… и вот я встретила его в образе человека и полюбила…

- Медведь, по древнему толкованию — Судьба… И никуда от нее не денешься и против воли судьбы ничего не сотворишь. Судьба подомнет, как медведь нерадивого и злого человека, а доброго и светлого выведет на исцеление к людям, как вывел Никитушка Васеньку к нам… А судьба есть Божественный промысел, и воля Бога ведет нас грешных. Не откупиться никаким богатством от судьбинушки, и все нажитое при помощи лжи останется. Тщетой избудет… Иуда взял плату и удавился, а серебреники остались… В самые лихие моменты смертные любой Человек вспоминает Бога… в испуге хватается за сердце… это он так думает, а рука-то ищет крест… да креста нет спасительного… у безбожных…

Ирина вновь засуетилась, еще сделала укол, и медведь немного шевельнулся, перестал стонать, даже встать посилился, но не смог и успокоился опять… Старец ушел в келью молиться, а Егор в розысках Ириши вышел из сада за ее спиной и услышал голос ее плачный и замер, внимая. Сизой горлицей печалилась, ворковала она:

- Медведушко ты мой желанный, не помирай, старинушка… Кормить, поить и холить буду реченьками своими от красной зари до темна вечера, всю долгу ноченьку; умывать тебя буду живой водою, наберу в чистом поле целебных травушек, головой тебе поклонюсь, сердцем покорюсь, медведушко, все недуги твои исцелю и раны перевяжу вечной своей пеленою… Отгоню от тебя черта страшного, отгоню вихри буйные… И будь ты, родимушка, моим словом крепким — в ночи и полунощи — укрыт от силы вражьей, от горя, от беды… А уж коль придет срок, смилуйся, возьми и меня в свой смертный путь… Ты вспомни, судьбинушка, про нашу любовь ласковую, вернись на родину славную, ударь ей челом семидежды семь, обними меня прежней и последней крепостью, припади к сырой земле и унеси меня в сон сладкий непробудный… А пока рано помирать, встань, жаль моя, и здоровым будь…

Егор слушал и представил себя старым и немощным, а над собою воркование горличье услышал Ирины и замер сердцем от восторга, ничего более светлого и желанного помыслить не мог, лишь бы слышать такое участие и ласку и заботу душевную… И вдруг он осознал, что причитания обращены к нему самому, через медведя ее, заговор древний и непрестанный лился из ее опечаленных уст… Он подошел к ним; Ирина вздрогнула от прикосновения руки и подняла на него свои мокрые от слез глаза.

- Егорша… помирает медведушко… он нам Васеньку привел, он мне в снах снился… пока не встретила тебя— старец сказал, что это судьба… жалконький он такой, поистомился жизнью, изветшал….

— Изветшал, — отозвался Егор и обнял ее крепко.

Медведь увидел это, рыкнул остерегающе, пригляделся к Егору и успокоенно закрыл глаза.

— Видишь, признал тебя за своего, принял.

— А как же не признать, на золотодобыче в Якутии многие звали меня медведем… а тунгусы — амиканом. Знать, родство есть незримое, я после этого и стрелять медведей перестал, а убил за всю жизнь одного, напавшего на меня… а другого старого смял, связал и на плоту с ним долго плыл, кормил мясом оленя. А потом отпустил на волю…

— Голыми руками связал медведя? — удивилась Ирина.

— Голыми руками, но он такой же старик был… дедушка, зачем же его убивать, хоть чудом он меня не задрал… если бы не школы японца и деда Буяна, то пропал бы…

Пришел Окаемов и узнал о печали, долго стоял над зверем в размышлениях, а потом произнес:

— В старину звали его ведмедь — ведающий мёд… Это тотемный символ русский, и похороны особые устраивались зверю, много обычаев сохранилось поклонения ему, и почитался он за лесного человека. Медведица без шкуры разительно похожа на женщину… Жалко зверя, но что поделаешь, путь всякому определен по жизни…

Тут и прибежал Васенька с полной пазухой яблок, радостно сунулся к своему другу, уговаривая его отведать лакомства, но зверь печально оглядел его, простонал и опять зажмурился.

— Мама, что с ним, он не хочет со мной играть?

— Помирает медведушка, — тихо промолвил вышедший из кельи старец, положив на голову Васи свою длань, — помирает сердешный, но ты не печалься… ждал он встречи со мной, не смел помереть ранее…

— И его в землю зароют?! Закопают и все?!

— Плоть закопают, а душа бессмертна…

— И я умру? А душа останется?

— Останется, как не остаться…

Васенька вдруг с плачем сорвался с места и стремительно побежал к собору. Нашел в келье Марию и запричитал, заспешил разговором, суетливо собираясь, обувая новые сапоги, хватая одежонку и ружье, только что сделанное Мошняковым взамен подаренного, и шашку деревянную взял, котелок солдатский прихватил.

— Что стряслось, Васятка? — недоумевала бабушка, — ты куда это настропалился?!

— Бабунь! Ты мне сказку вчера сказывала про живую и мертвую воду. Вот и пойду сейчас за тридевять земель в тридесятое царство за живой водой. Ты мне пирожков с малиной с собой дай и яблочного варенья побольше. Долго придется идти…

— Аль что случилось?

— Медведушко помирает!

— Ай, да какая ж беда-а! — всплеснула руками Марья и сокрушилась. Как же тебя пустить одного в такую даль, ведь ты ишшо ребятенок малый и заблукаешь нечай?

— А ты мне клубочек свой дай, из которого носочки мне вяжешь, он и приведет меня к живой воде… дай же скорей!

— Милый ты мой детушка, — старуха дивилась мальцу и радовалась за его кроткую и добрую душу, — пойдем тогда вместе… За монастырской стеной ручеек есть, родничок светлый. Истекает он от глубин святого колодца. Это и есть святая, живая вода… Пойдем наберем и взбрызнем твоего друга, авось поможет ему.

— Пойдем! — восторженно сорвался Вася с места и побежал впереди Марии к воротам.

По узкой тропиночке пробрались к святому ключу под стеною монастыря. Еще в келье старуха запретила Васеньке разговаривать на пути к нему, и он терпеливо молчал, все высматривая и запоминая. Ключ был обсажен вербами, на их веточках трепетали выцветшие тряпочки и иные старые дары, но и висели свежие разноцветные лоскутки. Вася заглянул в чистую воду и увидел на темном дне бурлящий ключик, возносящий песчинки и сор земной. Там же во множестве блестели серебряные монетки, омываемые и не тускнеющие. Он заинтересовался темными крестиками на веточках, поясочками и тряпочками, но бабушка осторожно отстранила его протянутую руку, и он понял, что ничего трогать нельзя. Марья помолилась на все четыре стороны, умыла Васю, и они напились холодной сладкой воды, набрали полный котелок и пошли назад. Васятка все оглядывался на вербушки, охраняющие и закрывающие волшебный ключ с живою водой, и было ему страшно и хорошо, влажное лицо ласково утирал и сушил ветерок теплый… Нес Вася котелок сам, боясь расплескать и уронить, обгоняя и торопя бабушку к тяжелым воротам, за коими ждал помощи его лохматый и верный друг…

Но не помогла живая Васина вода; когда они вернулись с бабушкой, Никита уже затих навсегда, испустил последнее дыхание и взлетела его медвежья душа в небесные леса, к молочным рекам и кисельным берегам, к медовым озерам и малиновым кущам… Сбрызгивал плачущий Вася его тело водою из солдатского котелка, ждал с нетерпением, теребил за уши и трогал ручонкой холодный шершавый нос, в отчаянье сокрушенно говорил бабушке:

— Не помогает живая вода…

— Знать, не хочет медведушка ворочаться к нам, истомился жизнею и не след неволить, Васятка, ево… Утешься и помни его добро всю жизнь свою…

Все перебывали у мертвого медведя и простились с ним, а вечером под командой Солнышкина пришли белые монахи с зажженными факелами, положили на носилки усопшего Никиту и обнесли трижды вокруг собора, сотрясая факелами и медвежьим рыком вознося свое ратное заклинание, что быть их Державе без ворога…

Схоронили его на сухом берегу озера Чистик у стен монастыря, невдалеке от родничка с живой водою, бегущего от святого колодца… Солнышкин вел обряд захоронения по древним русским северным правилам успения медведя, клятвой простились с ним белые монахи, а озеро всю ночь виделось воинам охранным со стен и колокольни — белым- белым, как парное молоко…

Утром заехал в ворота автомобиль, вылез из него радостный Лебедев и велел срочно позвать Илия с Васенькой. Когда они пришли, Лебедев с опаской открыл багажник машины и отшатнулся. Все увидели там взъерошенного медвежонка с горящими глазами, в ошейнике на ржавой цепи. Он скулил и злобно ворчал, глядя на людей.

— Вот еще сироту прислал Скарабеев, летчики привезли ему из тайги. Вычитал он, что святые отцы ладом жили с этим зверем… Только будьте осторожны, он двоих офицеров покусал, пока мы его засовывали, и меня хватанул за локоть…

Илий спокойно подошел, взял за цепь и легонько потянул к себе. Медвежонок прянул на землю, озираясь и ворча, а старец уже гладил его по голове и отстегнул ошейник, отбросил в сторону цепь. Она брякнула по камням, и Ирина ойкнула в испуге, вспомнив своего прикованного медведя, понимая освобождение зверя от ржавого железа по-своему и глубоко…

- Никитушка явился, — вздохнул облегченно Илий и перекрестился. А когда пошел в келью, медвежонок покорно кинулся вслед ему, вперевалку шел рядышком, как привязанный, косолапя потешно и оглядывая свой новый дом и мир… А следом устремился? Васенька…

* * *

Лебедев сам принимал экзамены у белых монахов. Дивился разительной перемене в этих молодых ребятах, которых отбирал тщательно и долго по одному ему ведомым признакам и приметам. Лики воинов просветлели, налились мужеством и силой, мускулы отвердели, расправились плечи, вознеслись взоры уверенностью и смелостью. Все науки знали назубок, все приемы подладили под себя и готовы были выйти из ворот монастыря дружиной единой для пользы Родины своей.

У каждого на груди был крест на верви, тайный оберег, освященный Илием. Кресты были эти особые, выкованные из железа церковного-древнего, промоленного за века. Старец сам дал полосу, а ковал Солнышкин, и вышли они на славу. Ни ржа их не брала, ни злая сила, только темнели и наливались огнем крепости ратной.

…Сам заготовил и отвез Мошняков три машины дров Надежде и принес от нее весть дивную. Оказалось, что все ближайшие деревни знали о медведе отшельнике и ни один охотник не посягал на его жизнь, ибо двое промазавших в него, помутились в одночас разумом и пропали, а один заезжий стрелок в тот же вечер захлебнулся во сне пьяный, а людская молва остерегла остальных и даже имя ему дали — Монах… А Надя плакала и благодарила Мошнякова за помощь и радостно сказала, что весточку долгожданную получила от Саши своего, и все взглядывала на его карточку, привешенную в переднем углу под образами, и тихо улыбалась, молясь во спасение… Опять Мошняков поразился ясной душе и великому обаянию этой женщины. Затомился решив что непременно сыщет такую же себе в жены, а времени нет искать — война проклятая…

Молебен прощальный служил Илий в древнекаменном соборе… Ирина и бабушка особо хорошо пели вслед, сотня дружины монолитом утвердилась на хладных плитах, согревая их духом своим… Все собрались на молитву, и видел Егор, как умело и вдохновенно молятся Лебедев, Окаемов, Мошняков и Селянинов — все внимали молитве и дружно осенялись крестным знамением…

Оторвавшись от медвежонка у кельи, возбужденный Васенька влетел в собор и медленно брел, обходя молящихся, запрокинув голову. Он шел как в лесу, белые стволы людей высоко возносились над ним, и лики их сияли, как озаренные солнцем кроны деревьев. Вася искал мамушку и нашел, она пела так хорошо, что он не решился потревожить, а залез на крутые ступени клироса, смотрел сверху на людей, на иконы, на Спаса под куполом…

А в паузе молитвы и пения вдруг прозвенел его чистый восторженный возглас-ангельский:

— Как в ска-азке-е-е…

Бабушка испуганно поманила его рукой, и Вася прижался к ней, внимая и переживая все своим ясным умом… Он причастился одним из первых и ушмыгнул в конец очереди… причастился еще раз, а когда третий раз вскинул глаза в ожидании сладкой ложечки и хлебца, Илий удивленно промолвил:

— Радость моя… третий раз подходишь…

— Васенька, нельзя больше, — отстранила его бабушка.

— Я еще хочу…

Старец с улыбкой покачал головой и подал ему причастие. А бабушка дала ему теплую от руки зажженную свечку, и он спросил:

— А кому ее поставить?

— Пресвятой Богородице…

Он бережно понес свечку к большой темной иконе, глядя на нее и видя сложенные на груди руки, по складам читал слова по кольцу нимба ее: «Ра-дуй-ся не-вес-то не-не-вест- ная». Утвердил свечу, зная, что эта икона зовется Умиление Божьей Матери, и очень она ему полюбилась. Чем-то походила тетенька грустная на его мамушку Ирину… и на бабушку, они такие же добрые и хорошие… Васятка сожалел, что Никиту не дозволил дедушка взять с собой, и теперь скучает его друг в малиннике и плачет о нем и ждет поиграть…

Стоит монастырь… Град духа тверд и высок, основание царства русского… Парит собор над землею, приподнятый святыми молитвами, золотом обновившихся куполов сияя в золоте солнца заревого, заходящего. Качались невидимые колокола, и звонарь при них веселый играл, восставший из пеплов Соловецких, вернувшийся солнечным бликом на родную колокольню… Привычные верви дергал он руками-лучами, и чудная, великая музыка звонов животворных лилась от обители святой над озерами и полями, над лесами темными и лугами томными, достигала самых дальних деревень и городов, сливалась со звонами тамошних храмов и единым, мощным хоралом поднимала тучи, рвала их в клочья и доходила к звездам смотрящим…

Светлыми, солнечными столпами стоят по Руси святые старцы… Стоят до Неба! Денно и нощно сияет их свет духовный, соединяя Дольний и Горний миры, озаряя пространства великие… нужно только приглядеться хорошо, и удивленный увидишь, столпы сии огненные — двенадцать над Оптиной пустынью, по числу святых ее… над Троице- Сергиевой лаврой, над Киевом и Вологдой, над Новгородом и Псковом, над Владимиром и Суздалем, над всеми монастырями и пустынями русскими, где подвигами духовными, постом и молитвою, обетами затворничества и молчания, веригами и каменьями тяжелыми в ношах заплечных — томили отцы святые свою плоть, изгоняя соблазны и страсти изводящие, дабы очиститься и проникнуть моленным сознанием к самому Богу и Матери его Пречистой, за помощью и советом, ради спасения Отечества русского…

Горят столпы огненно-чистые… Жития святых служат великим примером для страждущих чад сей просторной земли… Молитвы их живут и слышны, как звоны убиенных колоколов расстрелянных звонарей… Прозрения чудотворцев вещих остерегающе каждому разумному человеку, душеполезное их молитвословие сохранено и помощью его достигается мера христианского, православного совершенства… Идут дорогой смирения и святости озаренной столпами прозорливцев и провидцев святых новые поколения монахов, путь их еще горше и труднее в разлитом зле по русской земле, исполнен страшными соблазнами и страстями, гонениями и внедрениями иных религий, вплоть до убиения сатанистами кротких иноков при агонии зла и погибели бесов, но на то и родится русский человек, чтобы пройти огни и воды, преодолев духом все пакости и скверны, все обольщения врагов и ухищрения дьявола, все испытания на крепость веры Православной в душе своей, дабы еще более окрепиться и закалиться и смертию смерть поправ, ибо таится в душах завет древний и неистребимый — «В СЕРОМ КАМНЕ ИСКРЫ НЕТ — ТОЛЬКО В КРЕМНЕ!» Искру эту страждут и находят, и возгорается пламень Веры, неугасимая лампада ее…

И слышат белые монахи слова напутствия святого старца Илия:

— Укоряют — не укоряй, гонят — терпи, хулят — хвали; осуждай сам себя, так Бог не осудит… никогда не льсти… познавай в себе добро и зло; блажен человек, который знает это; люби ближнего твоего; ближний твой — плоть твоя… Не воструби, а где нужно — не промолчи… иди средним путем: выше сил не берись — упадешь, и враг посмеется тебе… Если ярость в ком есть — не слушай… Неверного ничем не уверишь…

Когда Илий сошел к воям с сумой ветхой и дал каждому по горсти зерна пшеничного, никто поначалу не понял смысла этого дара, а он обратился к ним с последним напутствием:

— Горение веры угашает вокруг себя пламень, в котором горят и стрелы и оковы, но окованные не сгорают… Сейте на благой земле, сейте на песке, сейте на камени, сейте при пути, сейте и в тернии: все где-нибудь прозябнет и возрастет и плод принесет, хотя и не скоро… Сейте!!! Во благо Родины и Веры! Сейте Любовь и Добро..

Огненными столпами от земли до небес светятся старцы святые России… Вышла из храма дружина в темь ночи, каждый в левом кулаке сжимал зерно, как горсть родимой земли, а правой вознес над головой горящий факел, круг обережный тронулся вокруг собора, круг огненный и яростный своею верою в победу над злом лютым…

Внимали белые монахи сердцами плачи божественные колоколов монастыря, и под эту великую музыку молодая сила всколыхнулась священной клятвой к Небу, гласом единым:

БЫТЬ РОССИИ БЕЗ ВОРОГА!!!

БЫТЬ РОССИИ БЕЗ ВОРОГА!!!

БЫТЬ РОССИИ БЕЗ ВОРОГА!!!