ЧАСТЬ ВТОРАЯ ХРАМ "ГЛАВА II"

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ХРАМ

ГЛАВА II

Матерь-Сва парила над омытой дождем, грозовым озоном наполненной землей. Тучи утекли за предел горизонта, народившийся молодой месяц ясно горел в небе, далекие звездные миры мерцали и слали свой свет через огромные пространства тьмы и хлада, чтобы знали на Земле и мучились, что они есть. Вовек загадочный космос, без конца и края, — непостижимо это для понимания человека, — и если начинать думать о пределе Мира, то накатывает мистический ужас и что-то уводит от этих запретных дум, ибо можно потеряться разумом в величии пространства и тайне Света… Знание сие опасно смертному; чтобы прийти к нему, надобно испытания земные пройти, хотя бы одно — самое простое и самое тяжкое — испытание Истиной…

Матерь-Сва парила в ночи, озирая огромные пространства Руси, видя Млечный Путь на небе и млечное сияние серебряных нитей, слившихся в реки и ручьи, скрученные в светлые верьви Любви от земель и домов разных к местам боев страшных. Из этих нитей соткана будущая судьба России, золотым и серебряным шитьем на Небе предугадана судьба каждого воина, коего любят и ждут. Видит Матерь-Сва их в окопах в сиянии голубом и золотистом, а рядом зрит темные силуэты без оберега, тоскующие и обреченные на погибель, ибо Природа не терпит лишнего и пустого в себе… Все оно подлежит забвению…

Матерь-Сва бесшумно летит над Трояньей землей русичей, ведая древний смысл этому имени… Это тройка, где Луна — коренник, а пристяжные — молодой Месяц и ущербный Месяц; мчат они над землею неустанным бегом времени… Искры звезд из-под копыта.

В мирные годы залетает Матерь-Сва к гнездам своих родственников в другие страны. К Саве Святому у сербов, живущему в горах. Мертвых оживляет Сава, слепоту исцеляет, не боится огня земного и превращает плохих людей в животных… Сава отнял солнце у дьявола… грозными тучами повелевает, пасет небесное стадо по своему разумению и во благо людям или в наказание побивает градом и разит молниями… Велик Сава и могуч…

Бывает она в гостях у литовского бога Совия — не менее могучего и почитаемого… А уж в южных странах столько божественной родни, вылетевшей из единого гнезда ариев… Там и Сва-дха в Индии, жена Вахни-огня, дочь великого Агни; Свадха есть — Мудрость и связана с огнем, ее тело состоит из четырех заповедных вед…

Там же живет Сав-итар, солнечное божество — отец Сурьи. Выезжая на конях своих, сидит в колеснице, восходит по небосклону и будит весь мир и богов, управляет солнцем и ветром, управляет миром и является высшим творцом его и хранителем… Савитар зовется Широкорукий… Крышный-крылатый… охраняет своими крылами всех людей, распределяет сокровища и счастье. Савитар мудрейший из мудрых, он может принимать все формы, знает источник океана и возбуждает людские мысли. Это самый великий и могучий Бог-Солнце… А в храмах индийских и тибетских выложен на полу древнейший знак солнца крестом катящимся — СВА-стика, хвосты полукружьями загнуты в вечном движении…

Там же живет Сав-итри, дочь бога Сурьи… Да сколько их еще! Сав-даг — владетель мира в Тибете…

Гнездо Све-нтовита на острове Рюген, священное место западных славян. Свентовит — Бог-богов, высший Бог… Храм ему в Арконе… Четырехглавый Свентовит в пурпурной одежде, меч на поясе, знамя и доспехи… Он выезжает ночью на борьбу с врагами, как и Матерь-Сва, как и Святовит русичей… Но у них есть еще выше Бог — Сварог… А сын его именем Солнце — есть Даждьбог. «Солнце царь сынъ Свароговъ еже есть Дажьбог«

И Соваоф… Господь воинств небесных… Вседержитель, объединяющий все воинства вселенной… Владыка Сил!

А в пещере-дупле Вербушки Истинной, где живет Матерь-Сва, есть тайна великая Слова… Висит на стене в сухой глубине дупла книга предревняя, воском залиты ее черты и резы чтобы времени и тлену неподвластна была. Связаны в проушины дощьки тонкие-вербовые, числом 77, потемневшие от веков минувших. И зовется та книга редкая и тайная — Блеск-Книгой, или Книгой Сияний…

Летит Матерь-Сва над разоренным гнездом Руси, кипит война проклятая, кровушка льется невинная, костушки светятся неубранные в травах и хлебах некошеных. Громыхает железная сатанинская пята иродов пришлых, с крестом перевернутым-паучьим, ослепленных злостию к земле этой древней, Богу единому. Падших ангелов смерти, к смерти бредущих… Перстом диавола направляемые на самоистребление корня одного могучего. Братья белые, слишком сильны вы стали для алчной Тьмы, вот и стравлены погибелью…

Вдруг заметила Матерь-Сва со своей недосягаемой вышины сияние золотистое средь поля льняного, у бора соснового спящего… Пала бесшумно на крышу и зрит…

* * *

Егор поднапрягся и сел. Тело его было словно чужим, плохо повиновались руки, правая кисть была умело забинтована. Наискось через грудь тоже давил бинт, и Егор смутно стал что-то припоминать, словно ускользающий сон ловил. Осмотрел лица сидящих у костра и угадал их… Обрадовался, перевел взгляд на темные стены сарая и вдруг с удивлением осознал, что видит за ними кромку близкого леса на фоне утренней зари, четко видит деревья и кусты в каком-то зеленовато-синем цвете… видит все поле льняное и старую коновязь, ее он помнил, когда подходил сюда разведывая… Опасливо посмотрел на Окаемова и Ирину, на Николку Селянинова, протер глаза тыльной стороной левой ладони и опять пугливо взглянул на стену… Она стала словно стеклянной… Трухлявые бревна просматривались насквозь, докуда хватал глаз. Егор поднялся на ноги, отстранил Николая, кинувшегося ему помочь, и подошел к стене… Ударил по ней кулаками со всего маха, стукнул лбом, но рубленая стена оставалась прозрачной, хоть и не пропускала его самого насквозь. Егор покривился от боли в руке и вернулся к костру. Почуял на плечах мягкие женские руки и увидел, что одна ладонь у Ирины тоже забинтована…

— Присядь… Тебе еще рано вставать, — доплыл до сознания ее полудетский голос.

Он повиновался и тяжело сел на землю. Резко обернулся в угол, и снова взору его ничто не мешало, он обрел какое-то-новое зрение с ударом шаровой молнии, новые чувства. Обоняние его тоже обострилось, он чуял манящий запах Ирины, терпкий дух Николая и сладковатый запах пота Окаемова. Обострилось и цветоощущение, он с интересом смотрел на костер и дивился феерии красок огней, разноцветными дымами над ним. Все стало пугающе новым и разительно желанным, дорогим и близким, он словно народился вновь в иной цветастый и пахучий мир, перенесся со своими друзьями на другую планету.

Рассветало… Егор приподнял глаза и вдруг встретился взглядом с большущей ушастой совой, золотистым филином, сидящим на крыше и пытливо смотрящим на него через пролом. Перья совы были удивительно красивы и многоцветны, огромные глаза мудры и спокойны… Не мигая, они смотрели друг на друга, и Егор радостно вскинулся, указывая всем на нее…

— Опять та сова… теперь будет все хорошо.

Еще пуще обрадовался Окаемов, он серьезно обратился к сове, словно она понимала его:

— Здравствуй, Матерь-Сва Премудрая! Превеликая спасительница… Крышная матерь наша, охранительница земли русской великой…

Сова спокойно взирала на него, потом трижды щелкнула клювом и бесшумно взлетела с крыши, выбирая в крепи леса место посумеречней, для отдыха дневного.

Явление ее привело Окаемова снова в полное смятение и научный поиск, желание объяснить необъяснимое, заглянуть в тайны вселенной. Он ясно осознал, что может гром поразить его или иная кара, но словно помутнение нашло и взбудоражило сознание.

В углу овина грудились развалины какой-то печи, наверно, ее топили для просушки снопов льна. Со временем все обветшало и развалилось, кто-то вывернул колосники и кирпичи в черной печной саже. Окаемов обследовал это место и вынул из вещмешка Егора небольшую икону, завернутую в кусок немецкого прорезиненного плаща. Развернул ее и стал внимательно рассматривать. Егор не раз видел ее в руках Окаемова с той поры, как Илья взял икону из разбитого иконостаса монастырской церкви. Сейчас было не до его ученых причуд: огнем горели обожженная грудь и рука, в голове стоял звон, болели все мышцы, словно побывал в драке… Но Окаемов был как заведен. От него исходила такая энергия прозрения, что он завораживал всех, увлекая своими действиями и словами. То ли молния повлияла на него, то ли непонятное до конца Егору открытие, но явление совы еще больше взвинтило напряжение, и Окаемов стал не просто говорить, а вещать, словно пророк… Ирина не отходила от Егора, щупала пульс, трогала лоб прохладной рукой, заглядывала в глаза ему. Егору была приятна эта ласковая забота.

Окаемов, прихлебывая кипяток из котелка, стал ходить по овину и громко говорить. Все притихли, с интересом слушали.

- Я проанализировал события прошлой ночи и пришел к весьма любопытным выводам. Еще раз убедился, что мы находимся под неусыпным наблюдением не только Берлина и Москвы… Берите выше…

- Остались Рим и Токио, — подсказала Ирина, ничего не понимающая в его идеях, и ввела Окаемова в конфуз.

- Ирина Александровна, а граф Чернышов из старого дворянского рода… кем вам приходится? — с легкой усмешкой ответил вопросом.

- Да вы что-о?! Я из рязанской деревни, не знаю никаких графов!

— Не пугайтесь, я позволил себе немного пошутить… Хотя граф Чернышов был в действительности и, помнится мне, рязанских мест… Не сбивайте меня больше, дело очень серьезное, и я бываю жестким иногда… Так вот, господа-товарищи, все, что приключилось с нами, можно было предугадать. Мы находимся в… Овине. Внутри его… А Овен — жертвенный баран, золотое руно, символ солнца. Дважды в год ярку или барана наши пращуры приносили в жертву Яриле-Дажьбогу-Сварогу, кроме этого — суру, в травах квашенную, сыр, молоко. Людских жертвоприношений у русичей не было и, если вам об этом кто-либо скажет, пусть даже в мантии академика — смело ответьте, что он дурак и невежда, норманист и последователь злобного Шлецера, старавшегося извратить нашу историю вплоть до подчисток в летописях и сжигания их. Он выполнял задание сделать из нас тупых варваров, чтобы иметь притязания на земли наши… История — это большая политика! Но об этом потом… До сих пор еще в некоторых губерниях тайно молятся Сварожичу в овинах у печи, вот она развалена… молятся Богу древнему… При вчерашней расшифровке креста мы создали мощное единое биополе, быть может, я переступил порог вероятного, и Бог решил покарать меня, послав шаровую молнию… Но как известно, страдает всегда самый невинный… Хорошо еще, что все так кончилось. Если бы Егор не выстрелил, она поразила бы меня или всех нас…

- Я выстрелил не случайно, а уверенно, зная, что, пролетая мимо шаровой молнии, пуля увлекает ее за собой… Но видимо, она сама прянула встречь пуле и раздвоилась, одна половина ушла за нею, а одна ударила по теплу вспышки в моей руке. Вон, смотрите, обугленное входное отверстие в стене. Часть молнии ушла туда и прошила бревно насквозь.

~ Интересно, — пробормотал Окаемов, — я этого не знал.

- Гураны охотники в Забайкалье только так и поступают, даже нарочно стреляют при виде шаровой молнии и тешатся, когда она в небе гоняется за пулей. Что же дальше, Илья Иванович, вот мы внутри жертвенного барана Овена… я так полагаю, что развалившаяся печь — жертвенник? Или мы сами бараны, пришедшие на убой?

- Да… Это жертвенное место, и надо поскорее отсюда убираться. Но у меня есть еще что сказать, и именно здесь. Не удивляйтесь, если стрела Божья поразит меня на месте за дерзость… Для чего-то надо это все, и я говорю… Я вчера пытался доказать, что ростки нашей веры православной и язычества исходят из одного корня, а если учесть то, что православие в нашем нынешнем понимании имеет на нашей земле историю более семи тысяч лет, столько же лет нашим пещерным церквам и каменным. Тысячи лет назад славяне их строили, и они были хранительницами знаний древней цивилизации, наследниками коей мы с вами и являемся. Вот из этого дальнего запредела, о котором талмудисты и вертхозаветники и молодое жестокое католичество даже мечтать не могут, хоть тоже пользуются осколками наших древних знаний и не ведают, что с ними делать, а посему выжигают память о них каленым железом, — из этого великого прошлого истинной веры Добра и Разума, истинных знаний, дошли к нам редкие слова и знаки, символы, забытая письменность праславян-русичей… Конечно же я не призываю вас молиться прилетевшей из лесу сове и ее гнезду, но надо знать значение и символ ее образа в космогонии древних… Пусть мне объяснят мировые академии, почему все великие и самые сильные боги, самые чистые творцы разных народов имеют арийский, русский корень в своем названии — Матери-Свы… Она была покровительница русичей с древнейших времен… Сварог… Соваоф… Световит — многие индийские боги, западноевропейские… Мы к этим корням еще вернемся, побываем в Египте и у хеттов, правильно они звались хатты, отсюда ушли, от хат наших с Днепра… Нам предстоит разбираться с этим, искать древние книги и свитки, камни с надписями и изделия… расшифровывать веды, торить путь к запрятанным под семью печатями, извращенным и заваленным хламом лжи, Истинным знаниям наших пращуров… Нашей древней великой цивилизации, чтобы построить в соответствии с космическим разумом свой новый дом — Россию Великую.

Солнце взошло за лесом, прошило крышу светлыми лучами, а Окаемов стоял у печи, на которую водрузил икону Спаса, истово молился и просил прощения за грехи свои, за то, что мыслию проникает в недозволенный простому смертному запредел, за всех, кто шел с ним; умело читал молитвы.

Ирина связала отгоревший ремень и подала Егору крест опаленный. Тот покорно надел его на шею. Он уже так запутался в жизни и богах Окаемова, что не знал, кому молиться… Повторял, шептал слова вслед за Ильей: «Господи! Имя Тебе ~ Любовь: не отвергни меня, заблуждающегося человека. Имя Тебе — Сила: подкрепи меня, изнемогающего… Имя Тебе — Свет: просвети мою душу, омраченную житейскими страстями… Имя Тебе — Мир: усмири мятущуюся душу мою… Имя Тебе — Милость: не переставай миловать меня»…

«Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей святой. На всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня. Какие бы я ни получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душой и твердым убеждением, что на все святая воля Твоя. Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано Тобой. Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого не смущая и не огорчая. Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, прощать и любить. Аминь!»

- Окаемов, где ты такие молитвы нашел? — удивленно спросил Егор, когда Илья закончил.

- Молитва Иоанна Кронштадтского и последних оптинских старцев.

В растворенные двери овина ударило солнце… На его золотом поле, в божественном озарении Ярила, ходил темный силуэт Николы Селянинова с винтовкой на плече. И мысли его были о войне и хлебе. Он тревожно всматривался и вслушивался, ждал на своей земле врагов лютых, чтобы защитить ее… Все эти ученые разговоры и недавние события привели к упорной мысли, что после войны засядет за учебу. Желание постигать все новое у него отродясь было жаждой неуемной, все ловил на лету и запоминал… Сейчас представил, как после войны в Барском на посиделках как вывалит все о письменах редких и богах древних, Настюха, небось, возгордится за него. «Не-е, — уверенно решил он, — надо непременно податься в учение… так интересно, сил нет!»

Егор шатко поднялся и приказал собираться в путь. Ноги его еще плохо слушались. Окаемов заметил, что он как-то изменился и замкнулся, словно чем-то испуган. Он отвел Быкова в угол и тревожно спросил:

- Что с тобой? Может быть, в лесу переднюем, отлежишься до вечера?

~ Дневать нам так и так в лесу, — вздохнул Быков, хотел что-то сказать и передумал, осмотрел Окаемова с ног до головы и вдруг вымолвил: — Пулю из-под ребра тебе надо срочно вынать.

- А ты откуда знаешь про пулю? Она у меня там уже десять лет…

— Как перейдем к своим, срочно вырежь пулю, операции пустяковая, она у тебя уже вылезла под кожу… начала блуждать и может наделать беды… А откуда знаю — не спрашивай… Потом скажу, дай опомниться, — он вернулся к потухающему костру и посилился взять вещмешок на плечи.

Селянинов возмущенно отнял и понес сам. Шел Никола и чуял, как шевелится завернутый в немецкий каучук русский Спас — боеприпас невиданной силы и действия для врагов пришлых. Самое секретное оружие Руси Великой…

* * *

Егор чувствовал себя неважно, хоть храбрился и шел впереди всех, но слабость непонятная сковывала движения, хотелось лечь и уснуть, дать роздых избитому телу. Он уже понял, что был за пределом жизни, и удивленно оглядывал свою спасительницу, терпеливо вышагивающую следом. Она уже переоделась в застиранную линялую гимнастерку, успела подшить свежий воротничок, выглядела опрятно и подтянуто. Он невольно ловил ее взгляд, когда оборачивался, и опять незримая теплая искра прилетала к нему и радостью сжимала сердце.

Густым подлеском обошли льняное поле, Егор забирал все глубже в лес, выискивая укромное для дневки место. Вскоре он нашел его. В чистом сосновом бору возвышался холм на краю глубокого оврага-промоины. На самом верху высотки рос густой кустарник, укрывший их. Во все стороны далеко было видно, а в случае опасности можно уйти овражком. Егор приказал отдыхать и сам тяжело опустился на густой покров старой хвои. Смолистый дух бора кружил голову, солнце играло в вершинах сосен, светлыми столпами опадало сквозь разрывы крон до самой земли. Лес был наполнен птичьими голосами и легким гулом ветра наверху.

Вдруг сквозь этот шум они услышали за лесом знакомый металлический стук, кто-то частыми ударами отбивал на обушке косу. Николай Селянинов встрепенулся, как старый боевой конь, услышавший зов трубы. Вопросительно посмотрел на Егора. Они научились уже почти без слов понимать друг друга. Быков отрицательно покачал головой и проговорил:

— Одного не пущу, дождемся вечера и все вместе попробуем добыть харчей.

- Я пойду с ним, — твердо сказал Окаемов, — если питания не сыщем, немцы нас голыми руками возьмут. — Пошли, Николай! Не беспокойся, командир, мы скоро вернемся.

— Не имею права я рисковать тобой, Илья Иванович. Не дай Бог…

- Ладно-ладно, отдыхай, на тебе лица нет… Крепкое испытание нам выпало, Перун тебе мету оставил. Поспи… Ирина, а ты посматривай кругом и если что, разбудишь.

Настороженно проглядывая лес, они мелкими перебежками скрылись в ту сторону, откуда тек звонкий голос косы. Егор развернул плащ-палатку поверх хвои, проверил оружие еще раз и сонно проговорил:

— Извините, я действительно посплю, у меня внутри все словно обожжено, но сейчас уже лучше.

- Спите, я покараулю, — она взяла в руки пистолет Егора и осмотрелась кругом, — все будет хорошо. Это обычные симптомы после удара электричеством… Спите.

Егор только прилег и сразу провалился в сон. Пред ним распахнулись какие-то чудные цветные миры, он бродил в них и летал, встречал старых друзей и знакомых, снились охоты и рыбалки в Якутии, грязный Саманный городок Харбина и шумный ресторан «Самовар», где когда-то слушал игру гениального русского балалаечника, спившегося без Родины. Потом он увидел себя на берегу огромного чистого и теплого озера. Прозрачные до дна волны накатывались на галечный берег. Егор чувствовал за своей спиной самых близких своих друзей, говорил с ними, но почему-то не видел их лиц. Он забрел в воду и положил на нее большой надувной плот, они все легли на плот, но волна раз за разом отбрасывала к берегу. Егор управлял плотом, погружая его край в воду, и наконец поймал мгновение… Плот чудесным образом сам легко заскользил по озеру. Теплая вода просматривалась до дна. На большой глубине, среди причудливых скал и водорослей, лежали на песке серебряными слитками большие караси… они были недвижимы, словно впали в зимнюю спячку. Плот летел по воде… Карасей становилось все больше, среди них появились и золотые, красно-червонные, они лежали отдельно. Потом открылись целые груды серебряной и золотой рыбы, но Егору почему-то хотелось поймать большого тайменя. Он смотрел вниз, и вдруг из-под плота, опережая его бег, стала выходить огромная рыбина. Егор сразу угадал небывалой величины тайменя, с отчаяньем обнаружил, что у него нет никакой снасти. Он сунул руки в воду, обнимая тайменя… и вдруг испуганно проснулся, сел, тревожно озираясь.

— Где они, еще не заявились? — спросил у Ирины, тряхнул головой, разгоняя остатки сна. Жалко, было упущенного тайменя, словно наяву вернулся с рыбалки.

— Нет еще, как себя чувствуете?

— Совсем хорошо… такой чудный сон сейчас видел, цветной… красоты поразительной сон, — он рассказал ей подробно.

— Рыбу ловить мелкую — означает горесть и разорение, видеть пруд и мелкую в нем рыбу — означает суету и хлопоты по домашним делам… Вы же пожелали ловить крупную рыбу — означает радость и прибыль, — растолковала его сон Ирина.

— Откуда вы это все знаете?

— Меня воспитывала бабушка… С раннего детства она таскала меня по полям, мы вместе собирали целебные травы и корешки, и она знала такую массу сказок, заговоров и молитв, что до сих пор осталась в моей памяти каким-то волшебным существом. Бабушка лечила молитвами и травами. Она и сейчас еще живет на Рязанщине, ей уже около ста лет, но еще бегает по лугам и собирает свои травы… У бабушки есть удивительное свойство всех мирить… всех лечить. Я с родителями потом жила в Ховрино под Москвой. В ноябре тридцать седьмого года я поступила в школу медицинских сестер имени Ганнушкина. Подготовка была очень серьезная, на уровне института: латынь, микробиология, все общеобразовательные предметы и все медицинские дисциплины. Строго спрашивали… Видимо, удалась я в бабушку Марию Самсоновну, после выпускных экзаменов в тридцать девятом году добровольцем ушла на финскую мирить и спасать. Ой! Что-то я разболталась, как на исповеди в церкви.

— И в церкви были? Вы же комсомолка?

— Да я молитвы с детства знаю все назубок… Дед Василь Васильевич каждый вечер усаживал всех за чтение старой библии на церковнославянском. В вере дед был очень строг, он читал, а мы слушали и повторяли следом. Дед же научил меня грамоте в шесть лет. Я на память псалмы читала почище любого дьячка… Дед был доволен, но в школе велел веру не выказывать, мол, ругать будут…

— И вы верите в Бога?

- Да как вам сказать, все перепуталось, изболелось… А как не верить, если на финской осталась живая и вы чудом меня спасли, что сбылись вещие сны, а снам я верю…

- Расскажите, если можно, — попросил Егор, оглядел понизу сквозь кусты пустынный лес и приготовился слушать, лежа на плащ-палатке, подперев голову рукой. Левую сторону груди пекло от ожога, саднили два пальца правой руки.

Ирина замялась, видимо, сны свои почитала делом сокровенным и необязательным для других, но с этим человеком ей было легко и просто. Перед ее глазами прошло столько мужиков на этих двух кровавых войнах, столько было бравых ухажеров и поклонников даже из высшего командного состава, но она всех шумно отвергала и сердцееды в страхе за свою карьеру отступались… Но этот, с первого раза, когда он подал руку, поднимая ее из смятой пшеницы, так посмотрел, что ее пронзила мысль-молния, долгожданная и вымученная: «Пра-апала ты, Ирина Александровна… Он!» Сейчас она терялась перед ним, разом исчезла наработанная военная циничность и грубость к надоедливым мужикам, к их необоримой кобелиности… Она перевернулась на спину на волглой, пахучей хвое, пробралась взором меж тесных крон сосен к голубому сияющему небу и заговорила, вспоминая яркий, вещий сон:

~ Меня с детства преследует медведь… Я уставала ночами убегать от него, слыша за спиной его тяжелое дыхание… Он никогда меня не догонял… я все время просыпалась от страха, иногда кричала. И вот я опять видела его, недавно… иду по опушке леса и вижу огромный дуб, а к нему тяжелой цепью прикован мой медведь. Сначала я испугалась, по детской привычке, но потом увидела, что он натянул цепь, ползёт ко мне и рычит, как плачет… но я ничего не могла для него сделать, помочь… Весь дуб обвит цепью ржавой… Я прошла рядом с медведем, а он тянется ко мне, скулит и стонет, как человек… я, не зная, как помочь, пошла дальше. Вдруг услышала звук оборванной цепи и почувствовала, что медведь бежит следом… но мне уже не было страшно… Я обрадовалась, что он на свободе, и проснулась…

— Это и есть сон вещий?

— Да, но это было чуть раньше, а позже в юности… Я сплю и вижу ржаное поле… желтое поле с полными тяжелыми колосьями. За полем налитая темью туча, черная и огромная… на фоне этого грозового неба и желтого поля, на горизонте поднимаются яркие красные всполохи… Воздух заряжен бедою… Я иду, поле тихое-тихое, все затаилось… я раздвигаю руками рожь и вижу узкую тропинку… иду по ней через поле, иду с целью; я знаю, что там развернулось большое сражение и я должна там быть и помочь… я не знаю, какой это век, что это за сражение, что за война… я только знаю, что должна там быть… И вдруг на этой тропиночке передо мной вырастает большая фигура монаха в черном одеянии и черном клобуке… на клобуке сияет золотой крест, такого же янтарно-желтого цвета, как эти огромные, удивительные колосья. Он кладет мне руку на плечо и говорит: «Куда ты идешь?» Я отвечаю: «Отец святой, я иду туда, где идет сражение, я должна быть там!» А он и говорит: «Возвращайся… придет время, когда станешь ты сестрой милосердия…» И исчез… Я проснулась… Егор украдкой взглядывал на возбужденное, раскрасневшееся лицо Ирины. Она говорила и смотрела вверх, на лоб выбились кудряшки волос, васильковые глаза слились с небесами, губы шевелились, текли слова, и весь ее облик вдруг показался Егору до боли родным и близким, она была беззащитна словно маленький ребенок. Большой и добрый ребенок в кирзовых прохудившихся сапогах и армейской одежде играл в войну… Невинное лицо, мил и приятен взгляд… Тело крупное, долгие ноги не знают куда себя деть, грудь курганит гимнастерку… Егор внимал рассказу в каком-то полусне, смотреть стеснялся на нее, вдруг прочитает в его глазах и мыслях все о ней. Подумать только. Какая тут любовь — война и кровь, какие тут желанья если есть охота. Но женственна она… таким полетом, глаза полны и ввысь устремлены. А она все говорила мягким детским голосом, сама дивясь этому потоку слов, и вдруг поймала себя на мысли, что с тревогой ожидает возвращения тех двоих, боится за них, но не хочет ее душа их скорого возвращения, словно спугнут они нечто важное и порушат ее общение с этим молчаливым, загадочным человеком. У нее все сильнее болела обожженная рука, удивительно, но соль не дала подняться коже пузырями, впитала всю влагу ожога, и только багровая краснота дергала сейчас руку и тревожила ее, мешая говорить. Воспоминания о бабушке и доме словно действительно вернули ее в детство, радостно и светло стало на душе, какой-то щенячий восторг перехватывал дыхание; трещала гимнастерка от налитых грудей, где колотилось большое сердце. «У вас с бабкой сердца с сахарную голову, всем даете лизнуть сладкого и не убывает», — говорил строгий дед. Так он журил за чрезмерное привечание нищенок и других бездомных людей, для коих всегда находился хлеб и соль в лихие голодные годы…

Егор прервал ее исповедь и приказал спать, ведь всю ночь не отходила от него, и действительно веки у нее слипались, разморило тепло хорошего дня. Ирина сладко потянулась, одернула руками пониже юбку и закрыла глаза. На войне она привыкла подчиняться. Сладко причмокивая губами, она улетела с холма…

* * *

- Лето… Вроде бы Черное море… Солнце и вода… Со мной все близкие люди, кажется, случайных нет… Я зову их за собой к воде. Подойдя к морю, я вижу, что берег, где стою я и мои близкие, — морской, а другой берег, который отчетливо вдруг проступает, — речной. Над его обрывом растут высокие корабельные сосны, бор древний и могучий, он уходит синими волнами за горизонт. Темный, дремучий лес близко подходит к воде.

Все удивительно ясно и чисто… И вот на том берегу между темными мощными стволами деревьев, появляются очень высокие стройные люди в белоснежных одеждах, шитых золотом… они спускаются к воде, и меня поражает пластичность и красота их движений… В руках они держат черные древки с остатками истлевшей ткани, похожие на древние хоругви. Я вижу, как один из монахов, старший, как я чувствую, подходит очень близко к воде и начинает говорить, обращаясь к нам. Он удивляет мощным, трагической силы голосом…

На моем берегу очень шумно. Я прошу всех замолчать и указываю на монаха, успев расслышать только последние слова… слова о том, что они, люди в белых одеждах, вернулись из какой-то очень долгой экспедиции и эти останки в их руках — суть их похода. У меня возникает очень естественное и спокойное (и вообще все происходит под знаком спокойствия) желание войти в воду и идти к ним. Через мгновение я уже вижу, что мы все нагие идем по воде, омываясь ею, к монахам.

У берега меня встречает монах и протягивает древко. Видя, что эти останки каких-то письмен на хоругвях целуют у других монахов только мужчины, я спрашиваю своего, могу ли я, женщина, поцеловать… «Конечно, дочка!» — отвечает он очень ласковым голосом. Я целую ветхую ткань и вижу шитые золотом по шелку строки букв, поверху соединенные единой красной нитью…

От уреза воды на высокий берег к лесу ведут земляные ступени. Я встаю на колени и на коленях поднимаюсь по этим ступеням. Берег крут, девственные стволы сосен подпирают небо, а на обрыве меня встречает молодой мужчина и помогает подняться с колен. Мне неловко. Я вдруг замечаю, что и я и он обнажены, но, увидев его лик и улыбку, меня охватывает удивительное чувство первого дня рождения… я воспринимаю его Отцом. Уходит стыд, становится свободно на душе и радостно, словно свершилось что-то нужное и важное…

— Что за экспедиция, спроси у них, где они были, Что за письмена у них на хоругвях, — Егор склонился над говорящей во сне Ириной, ловя каждое ее слово.

- Они идут ко мне, и самый старший рядом… Они говорят, что идут в Белгород и Ур, и Рарог… Хоругви несут в Ур — там святилище… они вернули очень древние знания предков своих, украденные злыми силами; они говорят на каком-то очень старинном языке, но я их почему-то понимаю… Да! рядом с Белгородом есть град знаний Ур… и книга эта — сама мудрость. Книга Сияний зовется и лет ей восемь тысяч… они говорят, что предки наши, они мне говорят и а ш и, значит, мы с ними одной крови, что предки наши обладали удивительными знаниями и мудростью…что они в стальном яйце могли летать быстрее света в другие миры в гости к своим соплеменникам… что они жили долго и могли жить вечно, но Тьма отняла эти знания… взбунтовались от зависти звери и сами решили стать богами, но все разрушили… разбили… сожгли… И хоть владеют осколками знаний, остались дикарями… письмен и созидания не постигает их сущность, а только разрушение. Ими утерян древний ключ языка святичей к творению мира и слову нашему, к тайнам великой древней цивилизации…

— Спроси у них, что значит Матерь-Сва?

~ Старик говорит, что это — Крылатое Солнце… Оно изображено у наших братьев хаттов в Азии, Египте, в Индии… Бог Един. От Солнца — Матери-Свы родились иные

боги других племен…

- Спроси у них, где можно прочесть эти письмена и извлечь из них пользу земле нашей?

- Они уклончиво говорят: «Кто ищет — находит». Что через два года под городом Уром будет сражение железных драконов, что пред этим произойдет последняя битва Света и Тьмы у реки Ра, что Свет победит, и эта битва самая важная будет за все восемь тысяч лет цивилизации белой. Все это написано на хоругвях….

- Ладно… — он отпрянул от Ирины и лег на плащ-палатку.

* * *

Окаемов с Николаем вышли на закрай болота и увидели широкий зеленый луг, перерезанный глубокими оврагами, поросшими ольхой и орешником. Лязг косы доносился из березового колка, небольшого островка леса посреди луга. Хорошо осмотревшись, они с оружием наизготовку прокрались краем леса к тому колку и перебежали в него. Осторожно передвигаясь, стараясь не хрустеть палыми сучьями, они выбрались к сырой круглой поляне, заросшей высоким пыреем, и от неожиданности замерли. Косу отбивала на большущем валуне какая-то согбенная старуха, она что-то бормотала себе под нос, умело орудовала молотком. Закончив отбивать, вынула из кармана драного армячка длинный стертый брусок наждачного камня и стала точить косу! Приятная, знакомая с детства веселая музыка заполнила все окрест. Голова бабки была укутана выцветшим от вемени рваным платком, лицо искорявлено морщинами и ввалился рот, лишенный зубов. Николаю стало жалко до слез старую женщину, может быть, и его мать так же вот мыкается в Барском… отец и братаны на фронте, а что сеструхи… ветер в голове, а у старших у самих голодной детворы полны избы. Селянинов решительно вышел из кустов к старухе и громко промолвил:

— Здорово ночевали, бабуня?

Голова старухи дернулась, сощурились слезливые глаза, осматривая подошедших.

— Откель, соколики, взялись-та, — внятно прошамкала он и испуганно огляделась кругом.

— Не бойсь, бабуня, свои мы, — весело проговорил Николай.

— Хто вас знает, чьи вы свои, много люда разнова шляется по лесам, надысь и стреляли в меня, еле ноги унесла. Глуховата я, гри разборчивей, милок.

— Да нам бы поджиться чё, насчет еды, фронт догоняем, никак не угонимся… Подскажи, бабунь, может, где деревенька рядом аль кордон лесника. Хлебушка бы аль картох с ведро.

— У меня-т самой нет ниче… а вот тут невдалече на реке мельничка… В ей мельник рыжой… Он прибытный мужичонка… Хозяин… Никака власть ево не берет… у нево и просите милостыню… Ступайте, ступайте.

— Бабунь, дай косануть разок, руки чешутся… небось козу содержишь и неслух она у тебя?

— Козу, треклятую, аж по крышам лазит, леший её побери… — старуха отступилась от Николая, цепко прижимая косовище к себе, — не дам, соколик, косу… тут камнёв полно в траве. Загубишь, а где иё потом взять, косу-то, война… Идите… Я сама…

По указанному старухой пути, они выбрались к старой водяной мельнице. Дорога к ней уже заросла травой и мелкими кустами. Колесо лопастое изветшало, да и запруда из бревен сочилась по пазам. Они подкрались к небольшому домику мельника и увидели подпертую колом дверь. Оставив Николая наблюдать, Окаемов вошел в избенку и огляделся. Деревянная кровать в углу застлана тулупами и рваными дерюгами, в головах грязная подушка. Закопченная печь и нехитрый скарб, посуда; глиняные чашки и плошки, потемневшие от времени, обгрызенные деревянные ложки. На всем слой пыли. Тяжелый дух затхлости. От Окаемова не ускользнуло, что иконы в избенке не было, видимо, боялся мельник борцов за атеизм и за новую жизнь. Он заглянул в печь, пошарил в углу, заваленном тряпьем, ничего съестного тут не нашел. Походило на то, что жилье брошено и мельник переселился куда-то или ушел в деревню на житье. Вместе с Николаем они зашли в мельничку и с трудом нагребли по сусекам и вокруг жернова несколько пригоршней старой муки. Тут же на полочке отыскали большой ком каменной соли.

- Не густо, — пробормотал Николай и вдруг решительно вышел к запруде, — вроде бабка намекнула, что немцев тута нет поблизости?

— Похоже, так, раз послала сюда…

— Отойди за угол мельницы, я тут кое-че сообразил.

— Что ты собираешься делать?

- Отойди, не бойся, у меня их все равно две, одной хватит. Отойди! — Он неожиданно для Окаемова выхватил из кармана лимонку, рванул кольцо и швырнул ее в пруд, недалеко от плотины. Толкнул Окаемова за мельницу и радостно промолвил: — Насчет рыбы разведаем… могёт быть.

Взрыв саданул глухо, но все же поднял над плотиной столб воды, а когда они выглянули, увидели вывернутый ил и большие пузыри, всплывающие с потревоженного дна и лопающиеся на поверхности. Пруд был узкий и длинный, густо всплыл битый взрывом малек и мелочь рыбная и вдруг недалеко от берега вода взволновалась, ударил лопушистый хвост и выглянул золотой бок громадного карпа. Николку как ветром сдуло, он не раздумывая прыгнул в воду, схватил рыбину поперек руками и вылез мокрый на траву вместе с ней. С радостным воплем бросил карпа на землю.

— Да в нем пуда два! Сроду таких не видел рыбин!

— Да-а, мне тоже не приходилось… Чешуя с рубль.

Окаемов залюбовался. Карп был весь закован в крупную чешую золотой брони. Спина темно-червонная, а брюхо отливало светлым огнем. Огромный рот, куда можно всунуть запросто кулак, судорожно ловил воздух. Темно-красные плавники и большущий хвост била мелкая дрожь. По чешуе густым валом текла алая кровь, в двух местах карп был поражен осколками, видно, граната угодила совсем рядом.

- Кстати соль… — не унимал радости Николай, возбужденный удачей. — Я там ведро эмалированное приметил, займем до вечера у мельника и айда к командиру. Вот наедимся рыбы досыта! Девка, небось, каких-никаких хле6ов-пирогов сообразит, на то и баба.

— Да-да, надо отсюда уходить, — забеспокоился Окаемов, — ты только глянь на пруд, всю мелюзгу поглушил… убил.

— Это уклея, сорная рыба… расплодится еще, — Николай притащил ведро, вымыл его в пруду и умело разделал карпа. Внутренности выбросил в воду, рыбу порезал ловко большими кусками, и она еле уместилась в ведре. — Вот это поедуха будет! Как баран!

Возвращались своим же путем и когда зашли в березовый колок, надеясь застать там старуху, то у камня ее не нашли. Большой обомшелый гранитный валун еще хранил следы ударов ее молотка, когда бабка отбивала косу, но сама она ушла. Николай расстроено огляделся кругом, но даже следа не нашел ее, не сделала она. ни одного прокоса.

— Вот косильщица вредная, подохнет её коза зимой с голоду. Сама не махала и мне не дала, — рассерженно пробурчал Николай. — Я бы эту поляну в час выхватил. Только успевай греби… Айда отсель к командиру…

Окаемов тоже озабоченно оглядывался, трогал руками камень, обошел его кругом и заметил на нем какие-то глубоко выбитые знаки, заросшие мхом. Он очистил один из них ножом, и сердце его радостно сжалось: «Руны!»

— Николай… Там в сосновом бору на холме нет воды, как мы будем варить рыбу. Давай распаливай тут костер сушняком, чтобы поменьше дыма… Переварим рыбу, а я пока поработаю… почитаю.

— А ведь правда, — Селянинов озабоченно почесал затылок, — сырьем рыбу есть не станешь. Сейчас затею варево… А что ты там читать вздумал? Где прописано?

- Вот смотри… На граните выбиты древнейшие рунические знаки письма… Ими исписан весь камень, так что не лети, пока я все не перерисую и не перепишу, меня отсюда никто не стронет.

- Счас воды в ручье наберу и помогу тебе камень чистить, пока рыба варится, да вторая закладка будет, мы его мигом очистим и прочтем до дыр. — Он разжег костер из сушняка, подвесил над ним ведро с рыбой, отложив половину для второй варки, и взялся помогать Окаемову. — Соскабливая ножом мох и зелень, он все ворчал на бабку, что не дала покосить…

- Ты хоть знаешь, кто это был? — Усмехнулся Окаемов и взглянул близко на Николая.

- Кто-кто, бабуня из деревни, коза у ей… Иль кто? Чё мучишь загадками? Так кто же это был?.. Да ну-у-у!!! Ты чё, парень, не шуткуй так… Откель знашь?

- А вот тут прописано… на камне, — продолжал стращать Илья.

Суеверный Николка вскочил, выронив нож, озираясь кругом и широко крестясь, щелкнул затвором автомата, да так испугался, что и Окаемову стало жутко.

- Бегём отсель, Илья Иванович! Я ить охотник и не мог сообразить, что следов иё нету на поляне, только наши следы в траве! Бежим!

- Успокойся… Вари рыбу. Она нас отпустила с миром, знать, еще не пришел наш срок, вари рыбу… Я скоро закончу. Здесь удивительные надписи, здесь даны сцены охот и сражений, празднеств и печалей…

- Но ведь о н а же рядом ходит, Илья Иванович, — вскричал Селянинов, бешено тараща глаза,

- Есть вещи сильнее её… это жажда познания в человеке, — он торопливо срисовывал знаки с камня в толстую амбарную тетрадь, прихваченную из хаты мельника, ползал на коленях вокруг глыбы гранита, и такая радость беспечная была на его лице, как у юродивого, получившего конфетку; такая радость, что Николай остыл и укоряюще проговорил:

- И-и-ы! Все вы ученые немножко чокнутые… Это надо же, как дите над каменюкой радуется, не ведает, что может тут помереть. И не боишься вовсе, Илья Иванович?

- А разве казаки Дежнев и Хабаров, когда из твоих краев, из Тотьмы и Великого Устюга, на кочах в Ледовитый океан отплывали, на суденышках утлых, волоками тащились через всю Сибирь, аж до Камчатки и Русской Америки, разве боялись они лиха и гибели над ними витавшими? Не ради награды шли они — ради истины и познания, а это сильнее всего на свете. На вот лучше карандаш почини. Само в руки идет! Ты только взгляни! Гранитный валун имеет идеальную форму яйца…