ЧАСТЬ ВТОРАЯ ХРАМ "ГЛАВА III"

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ХРАМ

ГЛАВА III

Ирина сделала перевязку Егору, грудь и пальцы помазала какой-то мазью из своей сумки, туго замотала свежим бинтом. Хлопотала уверенно над ним и заботливо. От такого обхождения Егор враз разбаловался и почуял себя малым дитем; припомнилась покойная мать, единственная, кто ласкала его и любила. Прикосновения рук Ирины были приятны ему, уставшая его душа просила покоя и лада женского-материнского.

- Ну, как ты себя чувствуешь? — спросила она участливо, не отводя взгляд от его твердых глаз.

— Все-таки неважно, слабость, усталость какая-то…

— Все ясно, тут советская медицина тебе не помощник, — улыбнулась она, — попробуем рецепт Марии Самсоновны, бабушка меня многому научила… Болезнь твоя называется — омрачение… И никто ее не вылечит, кроме тебя самого… Встань-ка, голубь, на ноги… Вот так, а теперь повторяй движения за мной и повторяй слова… Тянись вверх на носочках, словно хочешь взлететь, до хруста в костях тянись, а потом опусти на голову свои вскинутые ладони и ласково погладь сам себя, свои волосы и лицо свое огладь… со словами: «Господи! Я родился вновь! Господи! Я родился вновь! Господи! Я родился вновь! Моего необоримого здоровья хватит на сто, на двести, на триста, на пятьсот, на тысячу, на три тысячи лет! Я здоров, я совершенно здоров, все мои члены наполняются силой молодости… у меня отличное, богатырское здоровье! Господи! Я родился вновь!» Запомни и повторяй трижды эту молитву, каждый день по три раза и уже к вечеру сегодня почувствуешь себя лучше… Жалко, что нет зеркала, лучше это делать перед большим зеркалом… Повторяй же еще, гладь себя по голове, возлюби себя и свою фигуру.

Егор, скептически усмехаясь, тянулся на носочках до хруста в костях и гладил сам себя по голове, повторяя заветные слова. Удивительно, но уже после троекратного повторения он почуял необычный прилив сил, заметно ободрился и пошутил:

— Доиграемся с молитвой этой, превращусь в грудное дитя, что потом делать будешь?

- Не бойсь, выкормлю, лишь бы здоров был и не хворал…

— Омрачение… что это за болезнь такая?

- Это когда человек сам себя загоняет в гроб придумками, будучи здоровым и нормальным… Ты впустил сам в себя злого духа, а он пытается раздвоить твое сознание, все мысли направить на хворобу… Это обычное самовнушение, психологический кризис или шок… Как раз после шока у тебя и начались сомнения… Омрачение… Это все немедля улетучится, если взять себя в руки, и еще я травок тебе заварю… Вот только придут наши фуражиры, так пойду поищу травок и корешков. Через два дня все как рукой снимет.

— Мудрая ты, как сова…

- Сова-сова… — раздумчиво проговорила она, — мне удивительный сон сегодня снился и кто-то меня спрашивал про сову… А белые монахи ответили, что это Крылатое Солнце…

- Ушастый филин бывает очень больших размеров, его зовут еще рогатым… оперение у него золотисто-солнечное… Но дело не в сове… Матерь-Сва могучий символ изначального божества ариев солнцепоклонников… я так понял из слов Окаемова. Да где же они пропали с Николаем?! Мы как-то незаметно перешли на «ты», так лучше и проще.

- Это я перешла, зачем нам чужаться… уставные отношения будем соблюдать, когда в особый отдел угодим после выхода через линию фронта. Я на финской уже была под проверкой… не приведи Бог! Неужто опять будет? Помню, сидит долдон с белыми глазами и спрашивает: «Почему вы остались живой? Вся рота погибла, а именно вы живы?» Представляешь? Вину мне шьет и не думает, что говорит… Виновна, что живой осталась…

- Не беспокойся, мы увезем тебя в Москву, под особой защитой будешь.

- При особой защите и спрос особый, чем выше залезешь на гору — тем больнее и глубже падать. Я люблю попроще, как все, Ирина загрустила, туманно глядя куда- то поверх головы Егора, сорванной былинкой щекотала себе щеку и все же привычно поглядывала округ, карауля врага случайного.

— С какого ты года, Ирина?

— Двадцать второго… Скоро двадцать лет, а еще ничего путного в жизни не сделала.

— А я уже старый, — тяжело вздохнул Егор, — мне уже тридцать три, а прожи-ил… словно три жизни, так закрутила судьба… Маньчжурия, Якутия… тайга… золотая лихорадка.

— Ну-у, тоже мне, старик нашелся, — прыснула Ирина, — бабушка рассказывала, что ее отца Самсона забрали в солдаты в двадцать пять годов, вернулся он в пятьдесят, а потом женился на восемнадцатилетней красавице, и она нарожала дюжину детей. Прадед мой прожил почти до ста лет и до последнего в кулачках стоял первым в стенке… А ты — «старый»… Омрачение все это. Ты уж прости меня, дуру, что крестом каленым шарахнула по груди, не было у меня электрошока, чтобы сердце запустить…

— Так ты, считай, моя вторая мама? Спасибо, что же обижаться, спасла и сохранила.

— Ну их, ей-богу! Вся душа изболелась. Пойдем по их следу, пить хочу да и траву тебе надо собрать. Оставь им записку тут, если разойдемся, пускай ждут.

— Пошли, — Егор быстро набросал записку и наколол кусок бумаги на сучок сосны, — пошли… их только за смертью посылать — век жить будешь.

— Со словом этим не балуй, — серьезно упредила Ирина, — кликать словом нельзя косую, даже вслух имя ее произносить… Может и заявиться. Слово русское столь сильно, что может обрести плоть материальную… так бабушка наказывала… Не балуй…

По едва приметным следам на потревоженной палой хвое Егор и Ирина вышли к лугам и сразу же увидели легкий дымок, косо стелющийся из березового колка.

— Там они и обедают с косарями, — уверенно заключил Егор, он и представить не мог, что Окаемов дозволит зажечь костер и демаскироваться.

Но когда они вышли на поляну и увидели Илью, ползающего у камня, а Николу с автоматом стерегущего его, да ведро кипящее с аппетитно пахнувшим варевом, у Егора мелькнула шальная мысль, что, пока они блудили в лесах, кончилась война и Окаемов об этом узнал от кого-то. Так нет же, Селянинов взведен пружиной и может вслепую полоснуть из автомата на звук. Егор пискнул мышью, и Никола радостно вздрогнул, зашарил глазами по кустам.

— Не стреляй, это мы, — Егор брел на удивление высоким и сочным пыреем к камню и еще пуще удивлялся чрезмерно серьезному виду вологодского: — Ты что это, Никола, задумался?

- Тс-с! — Николай приложил палец к губам, а потом покрутил им у своего виска и показал на Окаемова, строго спросил: — Командир, это точно ты?

- Вы что, оба тут спятили? — фыркнул смехом Егор и уже строго добавил: — Кто разрешил костер палить! При выполнении особого правительственного задания!

- Егор Михеевич, оставь этот тон, — отмахнулся Окаемов грязной ладонью, — сегодня одно правительство, завтра другое, а этот гранитный валун стоит тут и стоит, и не треснет… А такое написано на нем! Здесь когда-то была росстань — перекрестье дорог, и каждый грамотный человек, а в ту пору на Руси все были грамотные, норовил оставить на сем камне свою мудрость и слово к нам, а то и просто объяснение в любви к дочери князя… Потом валун стал священным камнем, поверх легкомысленных надписей утвердили серьезные тексты, а читаются те и другие и создают особый колорит времени… Интересный камушек, сил нет!

- Николай, залей костер, вас тут видно за версту, как на курорте расположились. Быстро!

- Айда рыбу есть, у меня от ваших умных разговоров уже изжога, — он снял ведро с огня, затоптал костер и сторожко огляделся кругом. — А может, вернемся на бивак, отсюда никакого обзору нет, прихватят нас тут как перепелят на косовице…

Егор внимательно разглядывал валун и надписи на нем. Чего только здесь не было! Загадочные рисунки, буквы и стрелы, кресты и грубо высеченные образы языческих идолов, а на самом важном месте мастерскими штрихами нарисована с распахнутыми крыльями — Матерь-Сва, сжимающая в когтях вьющуюся змеей надпись.

- Опять она! — радостно угадал и похвалился Егор Окаемову. — А я ведь узнал, как ее звали в древности — Крылатое Солнце…

- Крылатое Солнце? Очень даже похоже… по крайней мере образно и точно… но вот почему валун отшлифован в форме яйца, а потом на него нанесены уж знаки письмен?

— А ты спроси у нашей сестры милосердия… может быть, это космический самолет?

— Ты где этого всего нахватался? — подозрительно сощурился Окаемов. — Вот оставь вас вдвоем и начинаются пророчества. Ирина, а ну-ка, голубушка, скажи мне, что напоминает этот большущий камень?

Ирина задумчиво походила вокруг валуна и твердо заключила:

— В стальных яйцах наши предки летали на другие планеты. Я сегодня это во сне видела… белые монахи рассказали.

— Образ космического корабля? Вы шутите, братцы… вы сговорились заранее и издеваетесь… давайте лучше рыбу есть.

Они уселись на траве вокруг ведра, и Николай наделил каждого большим куском рыбы, наскоблил ножом горку соли на кусок бересты. Карпа он успел сварить всего, а уху погуще заправил мукой и какой-то травой. Бульон получился густой и сытный. Рыбы наелись вдоволь. Обсасывая толстый хребет и разбирая голову карпа, Окаемов искоса заглядывал в свои записи, не мог оторваться даже за едой, успевая просвещать остальных едоков:

— Есть письменность предметная, рельефная, рисунчатая, контурная, смысловая — идеограмма и многие иные способы передачи речи древних предков, это как раз моя стихия, я давно увлекаюсь криптографией и расшифровкой письменностей многих народов, природа дала мне дар усваивать языки, четырнадцатью я владею свободно и со словарем могу постичь еще десятка два… Особенно меня увлекают руны, санскрит, хеттская письменность, этрусская, критская, древнерусская и все, что связано с русской стариной и культурой: идеограммы, пекторали, прочтение икон, каменной резьбы, архитектурных ансамблей и даже художественных картин. Во всем этом есть скрытый смысл и особый шифр для посвященных. Но самое загадочное зашифровано в стихах и древних манускриптах. Есть масса информации в Библии, в молитвах, а уж русские сказки и поговорки, былины — такая стихия древней народной мудрости, что дух захватывает. Самое тайное и глубинное — веды… Зенд Авеста Заратустры, этому памятнику письменности более пяти тысяч лет.

- Ну а что на этом яйце написано? — поинтересовался Егор.

- Не все так просто, надо систематизировать и разложить все рисунки по группам, по стилю и времени написания, а уж потом делать заключение. Но одно могу сказать точно: под валуном лежит старинный меч-кладенец, если его раньше не выкрали грамотные грабители. Это особый меч Перуна, ритуальный, но настоящий, годный для боя. На рукояти меча дерутся два стрепета, он обоюдоострый, а с ним лежит полная тула стрел и большой лук, тула — колчан. На Руси остаются сакральными эти названия. Сегодняшний город Тула — грозный колчан набитый оружием, кующий оружие… Но лучше бы мы не находили этот камень, он загадочен и символичен весь, но самая невероятная и жгучая тайна отныне у меня будет связана с короткой записью на нем… В камне выбит все тот же загадочный знак с икон с древнейшими русскими чертами, что на полу Софийского собора в Константинополе: «Я есть АЗ- БУКИ. Я есть начало и конец». Стрела от знака Альфы и Омеги направлена строго на град Ур, я предполагаю, что этот град был не так уж далеко…

- А в нем жили русичи-святичи, а рядом Бел город и Рарог, а в святилище Ура хранятся хоругви с древними письменами, — произнесла Ирина.

Окаемов даже голову рыбы выронил на траву от изумления и озадаченно глянул на Егора.

- Ирина шутит, шутит, — усмехнулся Быков и подмигнул ей.

— Ничего я не шучу, я все в том сне видела.

- Святичи, я так понимаю — вятичи, завзятые язычники, ранее были куряне, последние на Руси приняли христианство через триста лет гражданской войны и ушли в северные леса. Город Ур… Урмийское озеро, Урарту арийское в нынешней Армении, я знаю об этом древнем городе, но никогда не связывал его с Курском, примерно туда указывает стрела на камне… Не братцы, вас больше одних оставлять нельзя, вы еще не такое сочините во снах… Допустим, Бел город — Белгород… где же Рарог? По моим сведениям он был в Азии, славянский форпост…

— Спроси у монахов! — вдруг шутливо проговорил Егор, обернувшись к Ирине.

— Как же я спрошу? Это же был сон… А впрочем, попробую, мне так хочется их увидеть, — она быстро легла на траву и закрыла глаза… лицо успокоилось, полураскрылись губы, дыхание вздымало грудь все тише и тише… легкая судорога прошла по ее телу.

Егор видел, как на ее лбу от напряжения выступили капельки пота, и вдруг она стала тихо говорить:

— Вижу Рарог, он очень красив… это дубовая крепость… стоит он на холме у небольшой реки… монахи называют ее Дон… это верховья реки… Вокруг мощные дубравы… они посажены людьми тысячи лет назад… Синие Липяги зовется это место. Рарог славен дубовыми стругами, на них казаки ходят через Черное море — Русское море, а потом волоком с поднятыми парусами идут по суше к верховьям Тигра и Евфрата, плывут по ним к братьям в Индию и Африку… там русские поселения, города… у них прямая связь с халдеями-астрологами Урмийского озера… Вот и все…

Ирина открыла глаза и села.

— Неужто Воронеж?! Или где-то рядом с ним… Но откуда вы знаете, милая дама, про волоки из Русского моря в верховья Двуречья? Я сам там был и видел их. Эта гипотеза многим кажется фантастикой, а волок-то был… И хетты это описали в своих глиняных табличках более двух тысяч лет до рождения Христа. Вот тебе и Рарог! Вы на артистку не учились случайно, Ирина?

— Вы вот чё, рыбу доедайте и айда отсель, — вдруг вмешался в разговор хмурый Николай.

— Это почему же? — спросил Егор.

— Бабуня тут бродит одна, не дай Бог, завернет в гости, а мы ее яичко облупили..! задаст жару. Бабка сурьезная, меня Илья Иваныч ею до смерти напугал. Давай, командир, куда-нибудь от этова всего уйдем, неможется мне тут, душа непокойна, тоска забрала… пошли, а?

— Вообще-то ты прав, расслабились мы не к добру. Не время сейчас научные собрания разводить. Пошли!

Лесистым овражком они двинулись вперед, вскоре минули речку с мельничкой на ней, и Николай отнес ведро, что брал взаймы. Остановились попить воды и снова услышали тонкий звон отбиваемой косы на камне-яйце из далекого колка…

- Я есть Альфа и Омега… я есть Начало и Конец, — раздумчиво промолвил Окаемов, — я есть Азбука… я есть Слово…

* * *

В этот самый миг на Ирину нахлынул страх. Она сама не поняла, отчего вдруг так сжалось сердце, тоска и оторопь взяла, то самое омрачение закогтило душу. Вдруг увидела на запруде мельницы, на деревьях и в небе над собой массу орущих, слетевшихся невесть откуда ворон. Все они граяли, кружились, падали и взлетали вверх, и Ирина неосознанно пошла к мельнице посмотреть, что же так их свело всех тут, разжиревших на войне стервятников. Она поднялась на плотину и только выглянула из-за угла к запруде, как сорвались с берегов тучи ворон с недовольным карком, загрохотав крыльями, заметались и расселись на обступивших пруд вербах.

И она поняла все… Белой каймой по обоим берегам пруда лежала мертвая рыба, легкий ветерок шевелил ее на гребешках волн, забивая в прибрежную траву. Некоторые вороны так обожрались, что сидели, безучастно раскрыв клювы на солнышке, не в состоянии взлететь, потеряв страх от лени и обильной еды. И тут Ирина услышала снова стук косы и все поняла, и не за себя испугалась, за него, и зашептала молитву над прудом, прозреньем своим постигая страшный костяной хруст пырея под косой старухи, кровавый след на стерне видя и запах бойни чуя.

Она бегом вернулась назад и тревожно поглядела на Егора, ища в его глазах ответа на свои страхи и вопросы. Но Быков занят был другим, он внимательно разглядывал впереди новый большой зеленый луг и островки леса на нем, его надо было миновать и скрыться до вечера. Он сам не знал, что толкнуло его на риск идти днем, видимо, притупился страх от удачливости, а это всегда чревато срывом и бедой. С востока уже явственно доносились взрывы и стрельба орудий, линия фронта была недалеко и следовало быть особо осторожным перед нею. Егор засомневался, идти или ждать вечера. Но сейчас продвигаться ночью тоже опасно, можно нарваться на минное поле или засаду. Все же он решился и приказал:

- Идем по одному, от колка к колку… быть осторожными и внимательными. Общий сбор вон на той опушке леса за лугом. Задача ясна? Первым пойду я, замыкающим — сержант. Интервал движения сто метров. Вперед!

Он вышел на луг и быстро двинулся к ближайшему леску посреди него. Ирина напряженно смотрела ему в спину и опасалась за него, зорко оглядываясь кругом и далеко

впереди идущего. Егор скоро достиг кустов лесного островка и оглянулся. Следом за ним спешила она, и уже показался Окаемов. Пока все было тихо, солнце парило после дождя, спелые травы переплелись в пояс на мокрой луговине, они источали густой цветочный аромат. Трещали кузнечики, порхали птицы и шептались березы с ветерком. Егор стоял в тени, прислонившись к стволу дерева, наблюдая через кусты за идущими к нему людьми. Вот они уже все трое видны на лугу; еще недавно он их не знал и не догадывался об их существовании, но за короткий срок породнился с ними, полюбил искренность и смелость Николая, мудрого Илью и совсем уж незнаемую до прошлого дня сестру милосердия. Видимо, на войне время сжимается и жизнь идет быстрее, насыщеннее, ярче. Вот она, раздвигая руками кусты, с сияющими глазами, с раскрасневшимся лицом от быстрой ходьбы все ближе и ближе, взгляд радостен и горяч, и Егору вдруг захотелось кинуться ей навстречу и прижать к себе, крепко обнять ее, летящую, плывущую в море травы и цветов.

Когда Ирина вышла на луг, ей стало страшно, и она стремительно двигалась по следу от примятой травы за Егором. Спешила так, что сократила расстояние меж собой и им наполовину установленного интервала. А когда увидела его под березой, его улыбку и спокойный взгляд, остановилась разом, испуганно оглянулась кругом и несмело пошла к нему, срывая рукой желтые метелки пахнущей медом кашки, жадно вдыхая пьянящий пчелиный дурман. Не смела посмотреть в глаза его, боясь и стесняясь, что прочтет он в них ее стремление, ее мысли тайные.

Он тоже растерялся, но потом шагнул навстречу и отер жесткой ладонью со щеки ее золотую цветочную пыльцу и громко засмеялся, уловив недоумение и испуг в ее глазах от смеха этого, проговорил тихо и тепло:

- Ты как дитё малое… такое детское выражение на лице и удивление от цветов… и вот щеку вымазала ими…

- А ты знаешь, — оживилась и облегченно вздохнула она, — когда мы с бабушкой собирали травы и цветы для лекарств, я совсем теряла голову. Носилась как угорелая по полям, рвала все подряд поначалу и тащила к бабушке, а та меня ругала, что напрасно извожу красу… Сама же она, когда обрывала листик или срывала цвет зверобоя, обязательно это делала левой рукой, а правой держала крестное знамение над своей головой.

— Зачем?

- Просила у Бога прощение за то, что вынуждена причинять боль растению и забирать для лекарства… шептала молитву… Она знала, что больно всему живому на земле и делать это самой — грех великий. Только для пользы людей страждущих она позволяла себе это, да и то с молитвой… Говорила она, что слышит стон травы, когда ее губишь… А уж мыслящую тварь она почитала наравне с собою, никогда мяса не ела и птицы, жалко ей было.

— Удивительный она человек была.

- Почему же «была», она есть… и будет», столько добра людям сделала, что память о ней век сохранится…

Подошли Окаемов с Николаем, и Егор одумался, решил все же продолжить дневку в этом лесочке и не высовываться на чистое. Да и в большом лесу их неведомо что ждет, фронт совсем близко. Они забрались в самую гущу лесного островка и расположились на отдых. После сытного обеда клонило в сон. Егор всем велел спать, а сам вышел к закрайке луга и спрятался в кустах, ведя наблюдение. Над мельницей все еще полошились вороны, строй их становился все гуще и гвалт сильнее. Через луг пробежал вспугнутый кем-то волк, матерый зверь шел крупными скачками, два раза остановился и, повернувшись всем телом, поглядел назад. Он бежал в сторону мельницы, когда вороны увидели его, то заорали еще пуще, застрекотали сороки. Егор с интересом смотрел на редкого зверя и вдруг подумал, что охраняет свой след так же, как волк, сторожит преследование.

Услышав за спиной хруст, Егор вздрогнул. Резко обернулся и увидел бредущую к нему по траве Ирину, она еще не замечала его, но что-то выискивала глазами, в руке у нее был зажат пучок каких-то листьев. Егор смотрел и не откликался на ее поиск. Вот она стала внимательно разглядывать траву и нашла его след, обрадованно кинулась по нему и все же вышла к притаившемуся Егору. Он прижал палец к губам, прошептал:

— Тише, разговаривать только шепотом. Что случилось?

— Спят они, как сурки, а я травы собрала, вот подорожник и еще целебные травки. Давай руку перевяжу и грудь.

— Вроде бы не время, вот сменюсь через пару часов.

— Давай-давай, мне все равно не спится, — она перевязала его, стоя на коленях, обдавая запахом своим, дыханием сбивчивым волнуя.

Егор покорно повиновался, играя желваками по скулам и прижмурив глаза. Ему было так хорошо с нею, до того спокойно и легко, что век бы хворать с такою сестрой милосердия. Но и другие чувства будоражили его, иная сила влилась в его тело и голову, сила необоримая и высокая. Своим обострившимся обонянием он как зверь впитывал ее дух, ее женскую терпкость пота, особый мятный запах волос и кожи, Его опалённое молнией сознание стало глубинным и пронизывающим, отчего-то светлым и всепонимающим, он осязал ее губы даже не прикасаясь к ним, ощущал ее всю целиком, и это было очень сильным испытанием для его воли… Нежная, рассвеченная солнцем, с растрепанными льняными волосами и живым трепетом ясных глаз, она что-то нашептывала ему и ловко бинтовала руку, потом грудь, ее упавший волос щекотал ему спину, когда затягивала узел… Под ее коленями громом хрустела трава, Егор не понимал смысла ее слов, в его голове ударами колоколила кровь, гонимая толчками взбесившегося от напряжения сердца. Он вдруг откинулся в траву на спину и закрыл глаза.

— Тебе плохо? — обеспокоённо прошептала она.

— Нет… мне хорошо, — квело улыбнулся, боясь раскрыть веки, чуя ее взгляд близкий на себе. — Мне так хорошо, что плохо,

— Бедный, как я тебе прижгла грудь… ты меня прости, она потрогала рукой его крест, — он тебе при ходьбе не мешает, не трет рану, может быть, пока снять?

- Пусть висит… удивительный старец мне его надел и благословил, Серафимом звать…

— Пламенный — в переводе с греческого…

— Много ты всего знаешь, — задумчиво прошептал Егор.

- У деда в церковном календаре вычитала, там все имена, а у меня дурацкая память. Раз стоит прочесть и помню всегда… в школе и на курсах медсестер всегда поражались учителя, прочили великое будущее… Война…

Егор медленно остывал, спасаясь разговором, отвлекай себя от желаний и мыслей. Но словно работал какой-то отлаженный живой ток: шелестели листья берез ласковой музыкой, трещали кузнечики, и пели птицы в лад им, волны зеленые бежали по лугу, и шорох наплывал, и шелест трав, даже вороны вдруг смолкли, и видел он закрытыми глазами, как она медленно наклоняется над ним, озаряя его своим васильковым светом глаз, вот уже близко дыхание, смятение на ее лице и удивительная благость, туманная печаль… Оглушенный толчками сердца, он вдруг почуял боль от ожога на груди и сам рванулся к ней навстречу и поймал ее за плечи, отшатнувшуюся, и нашел ускользающие губы… Она сильно уперлась ему в плечи рукам, пытаясь высвободиться, дернулась и потянулась телом и выгнулась, ахнув, сквозь сведенные губы, — и не нашлось сил. Он обвил ее руками, прижался и снова упал в траву, увлекая ее следом, не отрываясь от сладости губ ее, глаз не открывая в страхе, боясь, что это сон и все мигом уйдет, пропадет… а когда все же поглядел, то близко увидел светлую бездну ее глаз и улетел в них и застонал от радости.

Звуки и запахи вели чудную симфонию жизни… Поцелуй был вечностью, он соединил незримые поколения его рода и ее, улетел в великую древность, потревожил соки в корнях обоих родов и дал силу двум слившимся губами росткам, изнемогающим от жажды неутоленной, от могучего движения этих земных и небесных соков, вопреки смерти и тлену, буйно соединившихся вечной сладостью.

Ирина словно опомнилась, сопротивление его рукам и его силе становилось все упорнее, тогда он замирал и все сладостнее пил из ее родника губ, пахнущих парным молоком, чем-то удивительно теплым, деревенским и материнским до Головокружения и огненных всполохов в закрытых глазах, боясь обидеть ее хоть самой малостью; но руки с новой ласкою искали ее руки, перебирали ее пальцы. Пальцы их словно отдельно разговаривали друг с другом, сговаривались, обнимались, обжигаясь взаимным жаром. Уста их все более черствели неутоленным огнем, трескались и болели, ее зубы выстукивали нервную дробь, и все чаще до сознания Егора доходил ее слабый жалостливый стон, сбивчивый умоляющий шепот, все чаще судорога волной пробегала по их напрягшимся телам… Они забыли обо всем на свете, какая-то неуправляемая ими иная воля владела сознанием, и ничего нельзя было ей объяснить — ни отвергнуть, ни обмануть невозможно…

Она вдруг ясно увидела чудный храм и увлеклась этим видением. Они взошли на холм с Егором и вступили в удивительный мир. Пол восьмигранного просторного храма порос мягкой пушистой травой… сводчатые окна были выбиты и вздымались по стенам до самого потолка… он был очень большой этот храм, стоял на просторе… ей показалось, что это их дом… Она ощутила Егора в центре храма высоким золотистым столбом света… очень высокий свет… Вдруг она увидела, что со всех сторон, во все окна полезли какие-то существа… их было много. Ирина почувствовала у себя в руке что-то белое, длинное и гибкое, как ветви вербы… она стала хлестать этих лезущих существ, разгоняла от окон, разгоняла гибкими белыми прутьями вербы — она знала, что не должна допустить их к центру храма. Страх подступал, хватит ли сил… существа были противны и боялись ее, убегали… Ее возмущало, что эти твари лезут в их дом, в их храм… его они с Егором долго искали и только что нашли… хлестала, хлестала, чуя подступающую усталость… оберегая столб света и знала, что только она может его охранить…

Егор ясно слышал музыку того, гениального балалаечника из Харбина… Музыка струн взбиралась все выше и выше, увлекая за собой в полет над землей. Волны гармонии этих волшебных струн завораживали и несли на крыльях радости, могучая симфония лилась, клокотала и пела, вся природа дышала и жила этой музыкой, этим сердечным звоном легких струн… лебединые крики откликались с небес, соловьиные волны колыхали леса, басами отзывались громы, сердце замирало то от яростного ритма «Барыни», то разудалая ярмарка шумела, то слышна была в мелодии голосистая казачья свадьба, то печаль необоримая любви к Отчизне и земле святой… пели струны вод и шорохи лесов, голоса небесных птиц перелетных и ангелов незримых хоралы… а вот тревожную поступь врагов являют струны, гром копыт конных орд, звоны мечей и крики боя, плачи вдов и детушек-сиротинушек… Могучая симфония колыхала Егора и несла, несла в неведомую светлую жизнь… Ласковые, теплые волны баюкали…

В этот миг угасла война… пули не находили цель, они стали слепыми, снаряды не разрывались или обессиленно падали на половине пути, глохли моторы танков, и штурманы не в силах были сбросить бомбы, они словно приросли к брюхам самолетов… Миллионы солдат перестали стрелять и разом вспомнили о своих любимых, сломались в штабах карандаши на картах, генералы неожиданно заговорили о мире… содрогнулись силы Тьмы, угасли пожары, замолкли полевые телефоны, заржавели мины под ногами людей и отказали взрыватели… утих звон косы, и старуха, сладостно потянувшись, уснула на траве у камня… шевельнулись рыбы в пруду и стали оживать, вороны вдруг начали хватать клювами прутики и вить принялись гнезда на вербах… волк бесстрашно несся через луг по своему следу к оставленному логову… с хрустом распрямлялись и росли травы, лопались бутоны цветов, обильно сыпались семена на землю, и она жадно поглощала их своим жарким лоном… все плодилось и любило, созревало и давало жизнь, все шумело и пело, стонало и млело, исходило соками и новыми побегами… на сухих ветвях набухали почки лопались цветами, терлись боками рыбы в реках, средь лета запели песню любви глухари и заревели олени, сошлись на сопках медведи… белый аист на болоте шагнул к зазевавшейся лягушке и вдруг отступил, пожалел ее и взмахнул крылами, с радостным криком устремляясь к гнезду своему… Все оружие мира в этот миг ела ржа…

Звезды глазами дедов проглянули из солнечного неба, шепот русского духа колыхнул Космос. Род воспрял, а враги затаились, ясный лик Солнца-Дажьбога на своде неба сиял ласковыми лучами. Небо, Земля и Вода — тресилье Природы, слились единством происхождения жизни, сами качнулись языки колоколов, и гул Любви обнял землю, обвил гармонией сотворения.

Ирина на миг опомнилась и очнулась, чуя на своем теле ласковый и сильный бег его рук, последними усилиями ворохнулась и сжала сведенные судорогой колени, но они ей уже не подчинялись, а ослабевали под его горячей ладонью; в ней все распухало и растворялось, она еще видела его в образе света в ИХ храме, она сомлела от усталости, отгоняя от него и храма злых тварей. И вдруг услышала какую-то чудесную музыку, исходящую от него, до боли зажмурила глаза, уже сама помогая неосознанно ему, срывая теснящую одежду, чуя обнаженным лоном поцелуй жаркого солнца и испуг, словно перед смертью, и стыд… и неловкость за неумение свое… ей больно давил в спину какой-то корень, она терпела, чуяла на щеке бегущего муравья, и ей стало стыдно, что муравей все видит… а руки его все сильнее ласкали ее, голубили ее волосы и груди окрепшие, она вздрогнула и вновь посилилась воспротивиться, когда ощутила ласку в совсем запретном месте, содрогнулась вся, сдвигая колени… но они предали ее и безвольно распались… Музыка хоралом кружила ей голову, опять в глазах встал высокий столб света в удивительном восьмигранном храме, и свод вдруг стал медленно приближаться, опускаться на нее. Ирина чуяла под спиной шелковистую траву меж мраморных плит на полу, трава как пух обволакивала ее, и вдруг корень со спины переметнулся вниз ее тела и со сладким хрустом вошел внутрь нее, полную соков и желания напитать его и выпустить побег нового древа… Острая боль прошила ее, горячий корень проникал все глубже, пока не вошел весь и затрепетал, наполнив всю ее сладостью, и стон исторг из ее истомленных губ… Она опять широко открыла глаза и увидела близко лицо его и угадала его… к нему она поднималась на коленях в своем сне по земляным ступеням, когда пришли белые монаху с хоругвями… Она узнала его! И приняла, как Бога, единственного и навсегда, и улыбнулась радостно, сильно обнимая его, прижимаясь и сливаясь с ним единым стоном и плачем…

* * *

Серафим стоял на коленях под дубом и молился на восход солнца. Радостен был лик его, и молитвы древние текли из его уст, сокол смотрел на него и видел, что старец словно омолодился и воспрял духом, распрямился, силы влились в него от молитв святых и жизни пустынной. Он давно молился уж не за себя, а за других людей, за покой и мир Руси, за победу над ворогами погаными, за обустройство земель дивных и просторных, за счастие чад малых-неразумных и стариков изветшалых от трудов праведных, творил молитву за воинов убиенных к престолу Божьему явившихся без покаяния и креста, отнятых смутой великой диаволов земных… Прощения просил за них и удел им радостный обресть молил, хоть на том, свете, ежель этот их души смутил и увел к греху… Росная трава Княжьего острова сладостно пахла, гудели пчелки у бортей и в лесах, плодясь роями, дупла старых древ обживая и матку пчелиную сохраняя пуще всего. Коль гибнет матка плодоносящая, крепь семьи и роя пчелиного, то гибнут все начисто, ибо другие семьи уж не примут в круг дома своего и медом не покормят в стужи лютые нерадивых. Матка пчелиная долга телом и отличима от всех в семье, где особый мудрый порядок царит. Есть пчелы рабочие — они собирают нектар и пыльцу со цветов разных, есть пчелы охранные — они стерегут дом их общий и готовы животом своим защитить его, пчела лишается жизни после укуса, есть в семье сей много дел: одни крылышками гонят чистый воздух в борть в жаркое время, другие прибирают и хранят чистоту, есть и трутни сытые. Иногда их разводится много, пирующих без дела, но стоит одному из них в полете матке семя дать, охранные пчелы разом изгоняют прочих оглоедов из рабочей семьи… Строго там, где труд почитается и племя сохраняется плодами его, не дозволяя жить безделием и ленью.

Гудят пчелки-работяги, спешат до холодов наполнить дом свой медом пахучим и пергой-пыльцой для прокорма новых поколений, коих никто уж не увидит из них… Мал срок рабочей пчелы, но нет у них страха к гибели, ибо в семье все выверено, каждому своя доля и свое дело назначено родом во имя бессмертия его. Серафим молится, пчелы несут взяток и с разлету, с радости труда своего беспечные и стремления поскорее быть в доме, соты заполнить, путаются в его бороде, и старец ласково и нежно высвобождает их из сетей белых волос, долгих седых, говорит безукорно с ними и не почитает за грех прервать молитву, дабы спасти живую тварь…

Упал из гнезда один соколенок, рано намерившийся летать на крылах неокрепших, кормит его старец теперь и корит за неразумность юную, привык соколенок к пустыннику, неловко ходит следом и требовательно клянчит пищу голосом клёкотным и на гнездо веля себя взнесть, да куда старцу на дуб подняться. Раз выпал из гнезда — терпи недолю, не ответствуй других… Сокол с соколихою тоже не знают, как помочь ему, тоже носят пищу, тоскливо взглядывают желтым оком на гнездо, а поднять его не могут туда. Бессловесна тварь разумная, все понимает и мыслит ладом… Так и живет выпадыш, крепнет его перо, уж на крышу избенки взлетает на ночлег и грозно поводит оком окрест, гордый князь неба… Любит он старца и лепоту его рук, за свое племя почитает и все что-то норовит рассказать на своем небесном языке. Внимает Серафим и укорно головой качает:

— Не-епуть…

Золотая пчела села на восковой прозрачности длань старца Серафима. Чрез теплые бугры и овраги морщин ползла пчела и видела насквозь травы и цветы, широко распахнулась длань для нее и вмещала весь мир, и плоть сия моленая пахла нектаром и в жилах алая кровь бурлила, и костушки светились и были прозрачны, и сам Серафим тени не носил за собой, насквозь чист открывался ей, солнце проходило сквозь него, и ветер ласково играл куделями долгих волос и бороды, пчела чуяла его хлебное дыхание, сияние глаз его было радостно и небом казалось. Ползла она и хоботком своим искала нектар в лепестках перстов его и пила дух медовый и несла его в соты…Серафим зрит пчелу медвяну, и мысли его полны… Целый мир в этой Божьей твари, мудрость великая и польза, даже яд обережный лечит, воск свет дает, мед благоуханный — превеликая сытость и сила, меды собирая, опыляет она цветы и жизнь продолжает буйным урожаем семян, а семья пчелиная — диво лада и ума природного. Нет меж пчелами войн, раздоров и горя, лишь работа и строительство сот новых, забота о потомстве и матке своей. Мудра пчелам Вот бы людям лад этот перенять… Легки мысли Серафима, ласточками-касатушками летят они над землею росной, за леса и долы, за моря и реки… Зрит он пчелу, и молитву уста его шепчут во спасение людям, в радость им и любовь, шлет он им глас свой:

- «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящий Его. Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень…»

Зрит Серафим, как всклубился рой над одной из бортей, переполненной молодым приплодом и матку юную родившей, ужо вернулись проворные стражи-разведчики из дебрей, дом сыскали новый, дупло сухое, все прознали и поведали старой матке… И вот взлетела она с новым племенем, оставив младую царствовать в родимой борти, и повела за собою половину пчел с гудом и весельем. Колесом ходит рой над избой Серафима, облетает дуб заповедный и родник свой чистый, тучкою золотою устремляется в дебрь Княжьего острова на поселение и обживание новых лугов…

Зрит Серафим их полет, и улыбка теплит его древние уста и следом бредет за роем через поле свое и видит, как рой закружил и сел на передых, сбор последний пред путем дальним. Села матка на столб каменный, и разом обвис вокруг рой бородою живой и горячей на лике бога могучего Сварога, и стал он дивно людским, с бородою окладной… Матка ползла и уста щекотала, каменными ноздрями вдыхал Сварог дух медовый и млел щуря очи…

Явился Серафим пред ним, и долго они друг перед другом стояли, и мысли их жизнию были полны, светом и Духом небесным, чудом медовым земным…