ЧАСТЬ ВТОРАЯ ХРАМ "ГЛАВА IV"

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ХРАМ

ГЛАВА IV

«Ми-илая… ми-и-ила-я… Мила-ая-а… Ми-и-и-илая», — пела в голове Егора птица, — «Ми-и-илая ты моя-я-а…»

— Милая… жалкая ты моя, — шептали спекшиеся губы.

~ Хороший ты мой… единственный… мой… мне чисто и свободно с тобой, как в том сне… — стонала она в ответ, в горячечном забытьи целуя его лицо и руки, выжженный крест на его груд и….

Зеленые кроны берез кружились каруселью в ее залитых слезами глазах, острый запах его губ и тела жадно вдыхала она и ладонями прижимала его голову к своей трепещущей груди, боясь думать и осознавать — что происходит с нею, с ними обоими, вспышками яркими в ее сознании то и дело возникал тот восьмигранный древний храм, открытый во все пространства сводчатыми окнами, и опять осознавала его столбом света в центре этого удивительного храма, а под сводом светило живое солнце… изгоняя тварей стрелами лучей своих, а они все мелькали в окнах, безликие и черномерзкие, но уже не посягали лезть в храм, боясь ее вербных прутьев и света небесного…

Выползла на высокий дряхлый пень старая змея и свернулась колечком на пригреве, высоко подняв голову и слеповато вглядываясь в близкое шевеление и непривычные звуки из смятой травы. Шипела она, рот растворяя, языком осязая горячий воздух, зубы желтым ядом полные выказывая и страша нарушителей покоя ее, пространства обжитого своего. Зрению близорукому ее виделось что-то большое и единобелое, солнце преломлялось и свет исходил и тепло из травы качающейся. Лень ускользать ей было в сырые буреломы, кивала головой плоской и страшной для всего живого, и так потянуло ее на тепло земное, что медленно изошла с пня и потекла близко к хрусту и стону, завороженная злостию своею и бесстрашием существа незнаемого пред ней. Выглянула из травы, кровию глаза налив свои немигучие, видя и чуя досягаемое броску тело белое-теплое, сама уж спружинилась, капли яда источились на зубы гнилые, и рада уползти, да не может, тянет ее и ворожит кровь горячая, гремучим хвостом нервно дергает, шипом щеки напыжила… слышит стук далекий косы змея, приказной и велящий наброситься, звон косы по траве смертный чудится… Тут и припомнилось старой былое, ранней весною клубки гадов милые… старую кожу снимала, в нарядную, в новую кожу она облачалася, так же стонала, свивался с змеями, так же любила беспечно и радостно, ну а потом по траве борзо порскали, малые змейки нутром исходящие, лютость ее еще в чреве познавшие. В травах бескрайних они раслолзалися, а вырастали — клубками свивалися, змеи и змеюшки страшные обликом, друг же для дружки любимы и благостны… Змея обмякла вдруг и голову сронила, безмолвно уползла, постигнув все что зрила…

Вдруг где-то совсем рядом за лугом ухнули взрывы и забарабанил ручной пулемет. Ирина и Егор разом опомнились; одевались и мешали друг другу, никак не могла разорвать их даже близкая опасность. То он ловил на лету ее руку и целовал… то она приникала испуганно и сладко к его спине головой, цеплялась за него, ловила его взгляд и все шептала распухшими, покусанными губами: «Егор… Егорша… что это? Где мы? Егор?»

- На войне… — горестно выдохнул Быков и крепко прижал ее к себе, — но ты не бойся, нас уже никто не разлучит.

Они бежали, продираясь через кусты к Окаемову и Николаю и застали их безмятежно спящими. Когда разбудили их, бой усилился, и кипел он как раз у той опушки леса, куда они собирались выходить через луг. Егор залез на березу на окраине скрывшего их леска и внимательно смотрел через луг, коротко сообщая стоящим внизу:

- Или окруженцы нарвались на засаду, или наша разведка, или сами берут немцев в оборот. Ничего не видно. Николай, дай прицел от винтовки, — он приник к окуляру и продолжил наблюдение.

Вскоре он увидел группу вооруженных людей и черный дым пожара. Горели грузовая и легковая немецкие машины. Группа, снаряженная короткими автоматами, быстро перемещалась вдоль опушки, уводя от дороги двоих пленных. Когда Егор пересказал, что видал, Окаемов уверенно заключил:

- Дивизионная или даже армейская разведка… языка взяли.

- Может быть, соединимся с ними? — несмело предложил Егор.

- Надо подумать… мы им лишняя обуза, да и на возню с нами у них нет времени; У них свои четкие задачи. С другой стороны, они знают проходы через линию фронта, а это для нас весьма важно.

- Накаркал, Илья Иванович, — промолвил Егор, — четверо отделились от общей группы и бегут прямо сюда через луг…

- Видно плохо, вероятно, это группа отвлечения или прикрытия как правило, позволяют уйти остальным ценой своей жизни, значит, ожидают погони…

— Может быть, у них особое задание?

— Посмотрим, далеко еще они?

— Метров триста… Приказываю укрыться, страховать меня будет Николай, говорить с ними буду один… может быть, пропустим их мимо себя?

— Сам решай, ты командир группы, но риск — дело благородное.

— Николай, держи прицел и займи позицию на этой березе, я их перевстрену на чистом, тебе хорошо будет видно… Чем черт не шутит, опасаться — значит предвидеть. Вдруг это немцы комедь ломают… Если махну рукой, бей правых от себя… Понял?

— Есть, командир!

Ирина с Окаемовым укрылись в густых кустах, увитых травою. Николай залез в гущу березы и приладился к окуляру оптики, разглядывая идущих. Егор выбрался на опушку, пока еще не открываясь и присматриваясь к ним. Это были рослые молодые ребята в свежем армейском обмундировании без знаков различия. Трое вооружены автоматами ППШ, и замыкающий тащил на плече пулемет Дегтярева. Егор внимательно всматривался в их лица, проверял каждую деталь одежды; от него не ускользнули залихватски завитые пшеничные усы у одного из них. Разведчики были далеко не простаки. Впереди шагающий усач глядел под ноги и щупал глазами приближающийся лес, за ним второй оглядывал пространство по правую руку, следом идущий — по левую, а пулеметчик часто озирался назад. Оружие было наготове, на поясах короткие финки и фляжки, за плечами вешмешки армейского образца. Удовлетворенный их видом, не отыскав пока деталей подозрительных, отличающихся от нашей разведки, Егор подпустил их метров на тридцать и поднялся из низких кустов без оружия. Он заметил, что, когда только начал вставать, ствол автомата усача мигом поймал его фигуру, и услышал короткую команду:

— Стой! Руки в гору!

Егор поднял руки и громко проговорил:

— Один ко мне, остальные на месте, — , я свой, покажу документы.

- Иди сам к нам, раскомандовался, — ухмыльнулся усатый.

— И будем на чистом поле переговоры вести? Засекут же от дороги!

- Некому там засекать… пока, — промолвил уверенно усатый, и Егор угадал в нем старшего группы, — оружие есть? Сколько вас там?

— Оружия нет, вот иди сюда и поговорим.

Усатый что-то коротко приказал своим, и они мигом упали в траву, пулеметчик выставил раструб ствола, установив сошки дегтяря на своего товарища. Действовали они слаженно и лихо. Егор и командир группы сближались, настороженно карауля каждое движение друг друга. Когда они сошлись, Егор вынул грозную бумагу из кармашка, развернул клеенку, подал.

- Такие бумаги еще не приходилось держать в руках, — облегченно проговорил усатый, прочитав ее и даже посмотрев на просвет. — Сколько вас и чем можем помочь? Дивизионная разведка, старшина Мошняков, документы в разведку не берем.

- Я вижу ваши документы, — усмехнулся Егор и кивнул головой на шлях, где горели машины.

- Хлопцы! Отбой, — обернулся Мошняков и взмахом руки позвал к себе, — объяснимся в кустах, не то еще нагрянут к побитым фашистам и усекут нас. Воропаев, займи позицию в этих вот кустарниках, а мы пока побалакаем с лейтенантом, — приказал он молодому здоровенному пулеметчику, — рассказывай, брат, свои беды, — старшина устало, вытянулся на траве и уже дружески поглядывал на Быкова.

- Нам нужно быстрее выйти к своим, надеемся на вашу помощь.

— Сколько вас?

— Четверо.

— У нас своя работа и выходить будем дня через три.

- Если это задание не особо важное, я отменяю его своей властью и приказываю организовать нам выход через линию фронта.

- Ты, лейтенант, особо не командуй, у меня своих командиров навалом, что за спешка?

— Нужно вывести одного человека живым и невредимым, любой ценой. Свяжемся с Москвой, и тебе простят все отступления от приказа.

- Не могу, брат, в десяти-пятнадцати километрах отсюда немцы разворачивают полевой аэродром, нам надо сходить к ним в гости и присмотреться, что к чему.

— Это на юго-западе… Да, там работают саперы в лесу и нам довелось с ними повоевать малость. Я так думаю, что аэродром они сделают на неубранном пшеничном поле, это в том районе единственная большая и ровная площадка. Туда пришла колонна бензовозов и машин аэродромного обслуживания, вчера днем все сам видел.

— Интересно, на карте можешь показать? — Мошняков вынул немецкую карту и развернул на траве.

Егор сразу же нашел шоссе и пшеничное поле, где они переждали колонну машин, и ткнул в него пальцем.

— Вот в этом массиве саперы заготовляют лес, машины скрылись вот сюда, — он взял поданный старшиной карандаш и обвел поле, — сам видишь, больше тут негде их птичкам взлетать, сплошные овраги и лес, и косогорины.

— Что-то похоже, надо проверить. Где же твои люди?

— Я опять повторяю, что ответственность всю беру на себя и требую вывести нас к своим, — уже жестче нажимал Егор.

— Ладно, я дам тебе двух человек, но сам все же сбегаю к аэродрому. Мой пулеметчик пойдет с тобой, он дурной у меня до ужасти… как патроны кончаются, ножиком режет немцев как свиней, да и остальные ребята не хуже.

— Нет, дробиться не следует… Если к утру обернетесь, мы вас подождем на этом месте.

— Линию фронта вам одним трудно пройти, — карандаш Мошнякова провел черту по трофейной карте, — до наших окопов километров двадцать, в лесах большое скопление техники и вражеской пехоты. Напоретесь и пропадете, они уж сколько выходящих из окружения перебили, насобачились, суки, — старшина ловко перемотал портянки и встал, — Вперед, орлы! Жди нас, лейтенант, выведем.

Прервав короткий отдых, бойцы надели вещмешки и собрались уходить, и тут из кустов выбежал Николай Селянинов. Он встревоженно проговорил:

— Колонна подошла… разворачивается на прочесывание до батальона пехоты, сейчас покажутся на опушке.

— Собаки? — коротко и обеспокоен но спросил Егор.

— Вроде не видно…

- Забегали, стервы, — ухмыльнулся Мошняков, — жиирного петуха мои ребята увели у них, полковника инженерных войск… все, надо сматываться! Где твои люди, командование временно беру на себя… ты не знаешь, что такое немецкая гребенка, лейтенант… очень серьезная карусель, поверь мне, не раз едва ноги уносил. Прикрываемся этим леском и бегом через луг… нам нужен серьезный лес, в этих кустах они нас выкосят. Вперед!

Егор поддерживал Ирину под руку, и они всей гурьбой неслись через луг своим же следом, бежали обратно к мельнице, где несмолкаемо орали вороны. Когда они заскочили на небольшой холм у речки, Егор обернулся и посмотрел в снятый прицел назад. Немецкая цепь была уже рядом с оставленным ими колком. Следом за цепью ползли два тупорылых бронеавтомобиля. Егор всматривался до рези в глазах через прицел, искал у ног немцев так ненавистных ему овчарок и облегченно вздохнул:

— Вроде нет собак… Бежим!

Они пересекли реку, разведчики на миг остановились и наполнили фляги водой. Все наспех попили и снова цепочкой рванули в ближайший лес. Рев бронеавтомобилей настигал, до их слуха доплыли автоматные очереди, видимо, немцы прочесывали оставленный лесок среди луга.

Мошняков и его люди являли удивительное спокойствие. Их глаза горели ребячьим азартом, словно они играли в догонялки или бежали кросс в школе и ничего страшного не случится, если преследователи настигнут. Пулеметчик часто оглядывался и глухо слал проклятья. Пересекли пойму речушки и залетели в лес, около мельницы ударил пулемет бронеавтомобиля, и он выскочил на чистое, сзади него поднимался дым горящей мельницы и туча отяжелевших ворон с руганью кружилась над этим усиливающимся дымом, не желая покидать дармовую еду на берегах пруда.

- Зажигательными садит, собака, — прохрипел Мошняков, — еле успели удрать, — отер ладонью крупный пот с широкого лба, — пока пехоты нет, этот утюг в лесу не страшен, завалим, как мамонта.

Бронеавтомобиль ходко летел вдоль речки по заросшей дороге, жерло пулемета выискивало цель. Черный крест в белом обрамлении качался на ухабах вместе с броневым туловом пришельца… Прохладный серебряный крест чуял Егор на своей потной груди и ласково поглядел на Ирину, подал ей открытую флягу с холодной водой. Она отрицательно замотала головой, глубоко дыша и приглаживая ладонью взбившиеся волосы.

- Не могу эту воду пить… там много мертвой рыбы было… не могу, стошнит.

- Дурочка, — тихо шепнул Егор, — рыба-то еще не протухла, совсем недавно ее Николай шарахнул гранатой… ее еще есть можно.

- Нет-нет! Я как глянула, и страх взял… весь пруд усеян белыми телами… мне они почудились людскими… солдатами нашими. Не могу пить ее… это мертвая вода. Ой, как я устала, Егор… — она почему-то стеснялась смотреть на него и на остальных людей, взгляд ее был далек и туманен, поверх человечьих голов, поверх крон деревьев устремлен в невидимую высь, в незнаемую даль. О чем она думала сейчас, что искала в небе под гул вражеской бронемашины и карк ворон над головами, под бешеный стук своего сердца.

Егор же смотрел на нее открыто и ласково, смотрел как-то по-иному, словно впервые увидел и узнал. И была она опять другая, нежели там, на лесном острове, она менялась сиюминутно, — захваченная потоком своих тайных женских мыслей. Он заметил, что ее пошатывает, и забрал у нее сумку, старался как-то помочь и поддержать, но все делал неуклюже, ловил ее недоуменный взгляд… Она его тоже стала разглядывать украдкой, ощущала вновь иным, вспоминала того, и то алая краска разливалась по ее щекам, то меловая бледность. Она облизывала кончиком языка сухие губы, и Егору это было невыносимо видеть, ему страстно хотелось прижаться к этим губам, утолить свою и ее жажду. Ему вдруг надоела эта проклятая война, эти суетящиеся кругом люди, этот дурацкий бронеавтомобиль, невесть за каким чертом заехавший сюда из самой Германии. Все казалось идиотски смешным и игрушечным, нелепым и вздорным по сравнению с тем, что случилось между ним и Ириной. Все пустым и диким до отупения и стона. Его руки до боли и хруста в суставах сжимали оружие, и он готов был уничтожить им этих тупых врагов в тупорылой машине, готов один был пойти и смести весь батальон невесть зачем забредших в эти края немцев, утвердить мир и покой, тишину великую в своем пространстве, на своей земле.

Этот горячий, полный благородной ярости взгляд уловил Окаемов, и ему стало не по себе. Он сразу заметил, едва проснувшись в березовом острове, какое-то изменение в облике Быкова и сестры милосердия, но не придал особого значения. Сейчас же он внимательнее присмотрелся к ним, и шевельнулась догадка, ибо надо быть совсем слепцом и не видеть взглядов их, их отдаленности от общих проблем и даже ощущения опасности. Они стали иными, почти бессмертными, а в простонародье — свихнувшимися: говорили невпопад, потеряли связь с очевидностью, с реальным миром и продолжали жить в каком-то своем, огненном пространстве, недоступном всем другим. Порыв Быкова насторожил, Илья знал название этому безумству, ведал диагноз и поставил его точно, без всяких сомнений — Любовь… Истинные избранники ее осияны милостью Божьей, но именно они на Земле несут жертвенную печать судьбы. Смотрел Илья на них, слышал рев напичканного оружием броневика, сам сжимал в руке их немецкий автомат, добытый в бою их кровью, и ему становилось страшно за Егора и Ирину, за незащищенность их в этот опасный час… Как мало дано человеку счастья за весь малый срок, отведенный ему в этом свете, самая ничтожная малость, как зарницы сухой всполох на краю неба, просиявший и угасший навсегда в грозной тьме бездонного времени…

Они побежали вновь через спелый сосновый лес. Хвойный смолистый воздух вливался в их разгоряченные груди и кружил головы. Окаемов бежал и замечал действия разведчиков, поражался их удивительной профессиональной хватке, расторопности и таланту природных воинов. За короткое время боев и поражений они сообразили что к чему и слились с природой, открылась в них древняя память и звериная осторожность перед врагом, дерзкая отвага и неутомимость. Да, они бежали сейчас от противника сильного, но это не было паникой, страхом, — а разумным и самым верным поступком, ибо глупо умирать самым сильным духом людям, а именно такие тщательно отбирались и сами шли в разведку, а если и попадали случайные слабаки, то скоро перерождались в окружении этой крепкой силы и становились такими же, как их други. Особо привлекал внимание Ильи старшина Мошняков. Он был широкогруд и поджар, как породистый конь, лицо словно вырублено топором из темного дубового полена, взгляд близко поставленных глаз скрывал мудрый прищур. Русый чуб залихватски выбивался из-под пилотки. Ладони крупные, мозолистые и сильные, крепко сжимали шейку приклада новенького автомата. Казалось, что даже в стремительном беге Мошняков видел и предугадывал все, что их ждет впереди и что творится позади. Даже остановившись на мгновение, он сразу же маскировался естественно и неприметно для неискушенного глаза: за деревом ли, в куст, в ложбинке. Но Окаемов знал, что это такое, и сразу определил талант охотника и разведчика в этих нехитрых движениях. И когда старшина остановился и разлегся на небольшой высотке среди леса, Илья сразу определил, что лучше места для отдыха не найти и что немцы сюда не сунутся; успокоенно опустился рядом с разведчиком и едва раздышавшись спросил:

— Из какой станицы родом, казак?

— Почему из станицы… я из Сибири, — нехотя ответил Мошняков и отвернулся, — с Иртыша я, брат…

Но Окаемов уловил едва приметную напряженность в ответе и усомнился в нем. Это продубленное ветрами и солнцем лицо, хрящеватое и горбоносое, уверенный взгляд и дерзкий ум в глубоко посаженных глазах мог носить только один вольнолюбивый этнос на Руси — донской казак. Мошняков был на кого-то очень похож, где-то встречал этот образ Окаемов и никак не мог вспомнить где же… Такие люди остаются в памяти надолго, иной раз на всю жизнь. И вдруг его осенило… вспомнил Ледовый поход к Екатеринодару, Новочеркасск и того человека. Но как сказать этому двойнику, едва знакомому и молодому, чтобы не напугать? Тайна этой внезапной встречи угнетала, и он не мог больше терпеть в силу своего характера. Он попросил Мошнякова на минутку отойти в сторону, и когда они остались одни, проговорил:

- Полковник Мошняков вам кем приходится… только не путайтесь, это был мой лучший друг, — он заметил, как сузились и без того маленькие глаза старшины и шевельнулись желваки на его деревянных скулах. — Не бойтесь, я тоже офицер белой армии и спутать никак не мог… Вы на одно лицо. Вы родом из Нижне-Чирской станицы, если не сын ему, то племянник…

- Не знаю никакого полковника, сказано, я из Сибири…

- Да-да, а жаль… Мой друг, начальник контрразведки атамана Краснова, полковник Мошняков был удивительный человек… умница каких мало… до самозабвения любил лошадей, а об истории казачества с ним можно было говорить часами… а в Сибирь вас загнали в ссылку, только как вы остались в живых, даже фамилию не сменили… Ну что же, раз не хотите отвечать, не стану неволить.

- А вы не боитесь такое спрашивать? — сухо улыбнулся Мошняков, — вдруг я действительно родня, так мне ничего не остается, как вас нечаянно шлепнуть тут. Ведь когда выйдем к своим, там меня мигом арестуют, это я к примеру говорю…

- Да не бойтесь же вы… это мне очень важно знать. Очень!

- Это мой отец… Но вы единственный тут знаете об этом и если кому скажете, не поминайте лихом… Вы все угадали точно и это невероятно… Черт с ними, будь что будет, но мне хоть кому-то хочется сказать с самого детства… что это мой отец… что у меня был отец, что не в капусте меня нашли… Да, начальник контрразведки Краснова, но мне было тогда два года… Я-то при чем? За какие грехи на мне вина?

- Спасибо, поверьте мне, никто об этом не узнает… честь имею. Я просто вам хотел сказать, что это был настоящий человек и умница великий. Таких бы людей побольше, и все было бы по-иному… Но он не был палачом, как Лева Задов у Махно, это был профессионал-разведчик, знал языки… Это мой друг.

— Где он сейчас? Жив? За границей?

- По моим сведениям, убит в Новочеркасске и похоронен, мне даже показывали его могилу. Но я глубоко сомневаюсь, что он убит, он слишком был умен для такой глупости. Он был большой шутник… как и я… Интересно бы знать, что он спрятал в том гробу, не казну ли казачью? Это на него похоже. Я чую его живым, но где он, сам не ведаю,

- Расскажите мне о нем… мне мать почти ничего не говорила… только успел малость рассказать дед, тоже с нами сосланный и умерший в чужом краю, вдали от родных станичных крестов… Мать боялась и боится до сих пор, мы чудом остались живы, наш след потеряли в кутерьме гражданской войны… от тифа умерла семья дяди и нас списали умные люди под это, добрые люди спасли. А нас отправили в ссылку, как семью родного брата полковника Мошнякова. Расскажите мне о нем. Я вам верю…

Они уселись на земле, Окаемов говорил и говорил, а старшина, прислонясь спиной к высокой сосне, слушал с закрытыми глазами, окаменев лицом, гоняя желваки по задубевшим скулам и прихлопывая нервно по голенищу тонким прутиком, точь-в-точь, как это любил делать его отец витой казачьей плетью. И это помнил и заметил Окаемов. Узловатые руки молодого Мошнякова безвольно обвисли с колен, хрящеватый кадык изредка дергала заметная судорога, и Окаемов замолк, стал уж сомневаться, прав ли он, что рассказывает всю правду сыну об отце, и тут же услышал хриплый, требовательный и молящий голос:

— Еще… еще! Я хочу знать все… всю правду о нем…

* * *

Окаемов рассказал все, что знал о полковнике Мошнякове, и когда опять взглянул на сына его, вжавшегося затылком в темную и морщинистую кору дерева, то превеликая жалость охватила его к людской беде и сиротству нечаянному. Глаза у старшины были душевной болью зажмурены, он словно спал, только пальцы сцепились накрепко за коленями, да все дергался нерв кадыка. Не стал его тревожить Илья Иванович, сам словно жизнь свою опять прожил в воспоминаниях, угорел и утомился от злобы людской в гражданской бойне, а когда вновь посмотрел на Егора и Ирину, то опалило сердце его горестью и надо было спасать их, ибо сделались они ранимыми чадами неразумными, в сиянии дум своих единых. Предчувствием узрел Илья все беды им грядущие и не мог ничем помочь, и охранить эту радость двух людей смертных, обретших крылья и готовых воспарить от суеты всякой, мешающей им быть вместе.

Тихо ушел Илья в сосновый бор, благостно умылся из фляжки, руки вымыл чисто и поднял свой взор к небу заревому, вечернему и бездонному вовек небу ясному, перекрестился размашисто на все четыре стороны и стал громко, истово читать молитву, прося за отца и сына Мошнякова, за Егора и Ирину:

- К кому возопию, Владычице? К кому прибегну в горести моей, аще не к Тебе, Царице Небесная? Кто плач мой и воздыхание мое приимет, аще не Ты, Пренепорочная, надеждо христиан и прибежище нам грешным? Кто паче Тебе в напастех защитит? Услыши убо стенание мое, и приклони ухо Твое ко мне, Владычице Мати Бога моего, и не презри мене требующаго Твоея помощи, и не отрини мене грешного. Вразуми и научи мя, Царице Небесная; не отступи от мене раба Твоего, Владычице, за роптание мое, но буди мне Мати и заступница. Вручаю себе милостивому покрову Твоему: приведи мя грешного к тихой и безмятежной жизни, да плачуся о гресех моих. К кому бо прибегну повинный аз, аще не к Тебе, упованию и прибежищу грешных, надеждою на неизреченную милость Твою и щедроты Твоя окриляем? О, Владычице Царице Небесная. Ты мне упование и прибежище, покров и заступление и помощь. Царице моя преблагая и скорая заступнице! Покрый Твоим ходатайством моя прегрешения, защити мене от враг видимых и невидимых; умягчи сердца злых человек, возстающих на мя. О, Мати Господа моего Творца! Ты еси корень девства и неувядаемый цвет чистоты. О, Богородительнице! Ты подаждь ми помощь немощствующему плотскими страстьми и болезнующему сердцем, едино бо Твое и с Тобою Твоего Сына и Бога нашего имам заступление; и Твоим пречудным заступлением да избавлюся от всякия беды и напасти, о пренепорочная и преславная Божия Мати Марие. Тем же со упованием глаголю и вопию: радуйся, благодатная, радуйся, обрадованная; радуйся, преблагословенная, Господь с Тобою.

Он просил за них, а Егор и Ирина сидели напротив друг друга и переглядывались украдкой, и уходило стеснение, волнами благостными доплывала к ним святая молитва, небесные токи пробегали по их телам, какие-то теплые нити связывали их, оплетая общим златотканным покрывалом, единым дыханием жили они, одним ударом сердца, и просторно было им в лесах охранных, напитанных ладанной чистотой сосен, а когда задремали уставшие воины, сговорились они глазами и тихо оторвались от земли, ушли неслышным шагом мимо сросшегося с деревом и отцом своим Мошнякова, мимо забывшегося в молитвах Окаемова в кудрявый перелесок, облитый светом вечерней зари, пением живым птиц наполненный, травами устланный, цветами раскрашенный… Брели, взявшись за руки, и зашли в кущи, и вновь соединились губы их, и дрожью руки слились, и тела трепетные вошли друг в друга и обрели едину плоть огненную…

Сквозь темные кроны деревьев проглянула звезда вечерняя, а они лежали, обнявшись, и говорили невесть о чем. И было им так хорошо… Ухнула где-то сова и прошлась кругами над ними, светом их озаренная, Матерь-Сва премудрая, Любомудра ясноокая, Берегиня Любви, Вербушки Истинной хранительница и книги древней, Книги Сияний…

Егор радостно вскинулся к ней, перстами забинтованными потянулся и промолвил Ирине:

— Не бойся, это мой ангел ночной…

— Крылатое Солнце, — отозвалась она и счастливо засмеялась.

Вышли они к биваку затемно и застали всех в сборе. Старшина неспокойно оглядел их и проговорил:

— Ладно, с аэродромом успеется, вас выведем и потом вернемся опять. Пока еще нет там самолетов, не велика потеря… Пошли!

Разведчики возглавляли и замыкали цепочку идущих, Мошняков стал уверенным и стремительным, как волк. Он только изредка останавливался, подняв руку, тихо всвистывал, все замирали, давая ему возможность вслушаться в ночь. Они пересекли речку, шли какими-то лугами и полями на восток. Старшина словно видел во тьме, уверенно двигался напрямик одному ему ведомой тропой, и к утру ползком пересекли линию фронта. Изредка взвивались ракеты, кое-где постреливали. Враги заметили их уже перед русскими окопами в свете зависшей ракеты и открыли пулеметный шквал. Пришлось затаиться в воронках, пока фашисты не успокоились и не приполз к ним посланный к своим Воропаев. Он предупредил о выходящей группе. Резким броском по команде старшины они преодолели последние десятки метров нейтральной полосы и свалились в глубокий окоп.

— Слава Богу! — громко промолвил Окаемов, — живы!

Их провели извилистыми ходами в блиндаж с прикрытым плащ-палаткой входом. В глубине блиндажа тускло горела коптилка из снарядной гильзы, за наспех сколоченным из снарядных ящиков столом сидел уже немолодой майор в старомодном пенсне на носу. Он устало оглядел вошедших и выслушал доклад старшины, прикрывая нечаянный зевок ладонью. Долго и подозрительно разглядывал мандат Быкова, хмыкал и молчал. Потом коротко обронил:

- Накормить и спать, утром разберемся… дама пусть разместится у санитарок. Все! Рассветает…

— Как связаться с Москвой? — спросил Быков.

— Завтра!

Такой равнодушный прием слегка озадачил их, но волнение и трудный переход притупили сознание, на самом деле хотелось только отдыха. Мошняков увел Окаемова и Николая в землянку к разведчикам, а Егор с Ириной в сопровождении Воропаева разбудили двух санитарок, и они уступили ей место на нарах в просторном блиндаже. Егор сжал ей на прощание руку, пошел следом за провожатым, оглядываясь и примечая, где оставил ее и как отыскать утром. Когда залез в землянку, Окаемов с Николаем уже спали вповалку в ворохе свеженакошенной травы на земляном полу. Егор смотрел на них при свете зажженной спички, рои мыслей пронеслись у него в голове, пока она горела, все вспомнилось недавнее, прожитое с ними бок о бок. Он опустился на колени и прилег рядышком, жадно вдыхая вянущий дух разнотравья, ощущая спиной тепло их тел, слыша их мерное успокоенное дыхание, охраняемое теперь многими людьми и машинами, пушками и танками, бессонными командирами и миллионами живых сердец, грохочущих в этот миг от Балтийского до Черного моря в сырой земле окопов и блиндажей.

Как всполох беззвучной зарницы, полыхнул и угас образ Ирины в его сознании, а потом они встретились в каком-то огромном осьмигранном храме с выбитыми окнами и ясным солнечным светом под куполом. Пол храма пророс мягкой пушистой травой меж древних мраморных плит, истертых ногами, а в самом его центре увидел Егор алую мозаику на золотом круге… Это был древний знак Солнца — свастика, только концы ее были загнуты в другую сторону и закруглены по ходу солнца. И этот древний крест не пугал, не казался пауком, какой он видел на хвосте сбитого Серафимом самолета. Она бежала и катилась живородным солнцем, и от нее исходили лучи и свет волшебный бил лучами в сводчатые окна, через все восемь стен-граней, Егор выглянул в окно и увидел, что храм расположен высоко на холме и словно летит над землею, так он легок и светел был, так искусно возведен и изукрашен белокаменной резьбой… Только вот не мог понять, почему выбиты окна. Ирина была рядом с ним, и он ощущал ее столбом серебряного света, они вышли из храма, ему захотелось взглянуть на него снаружи. Спустились по древним, истертым ступеням поросшим травой, а когда Егор поднял глаза на купол, то увидел его окованным червонным золотом, а на самом верху был воткнут в него огромный русский меч с перекрестьем рукояти и казался крестом чудным… Егор удивленно промолвил:

— Но почему меч на куполе?

— Наши предки клялись мечом, на тризнах клялись, воткнув меч в купол насыпанного кургана над князем, и оставляли его в назидание всем пришлым врагам… Наши предки клялись мечом, и русского меча так боялись греки и визаняийцы, персы и мидяне, иудеи и прочие варвары непросвещенные, что при возникновении христианства русский меч стал символом клятвенным во всем тогдашнем мире. Русскому мечу молятся досель во всем мире…

- Откуда ты это знаешь?

— Я спросила у белых монахов… так написано на хоругвях Знаний, возвращенных ими на Русь.

— Кто храм пытался разрушить?

— Беспамятство… Самый страшный Бес посланный Тьмой на погибель Руси. Но кто с иным мечом к нам придет, от меча и погибнет… от Нашего меча, так и написано. Русский меч неколебим на куполе Неба! — так говорят белые монахи.

По просьбе Быкова передали шифровку в Москву о выполнении задания. За ними была послана специальная машина, и уже к вечеру следующего дня она прибыла в штаб дивизии. За рулем легкового автомобиля сидел немолодой уже человек в гражданской одежде. Когда Егор и Окаемов подошли к машине, они увидели предупредительный жест руки шофера и смирили свои чувства. Это был сам Лебедев. Плотный, среднего роста крепыш с седой головой и румяным лицом. Ловко играя «шофера», он услужливо распахнул перед ними тяжелую дверцу и пригласил занять место в просторном салоне, обитом тканью и хрусткой кожей.

Окаемов попросил:

- Мы тут с Быковым решили, — необходимо взять еще двоих.

— Зачем?

- Это костяк будущей группы. Я так думаю, что зря меня из лагеря не стал бы вытаскивать.

- Стал бы, не обижай, — он сам сходил к стоящим в издальке офицерам из особого отдела и быстро договорился.

Наконец один ушел и скоро привел Ирину с Николаем. Все тесно уселись на заднем сиденье, Окаемов расположился рядом с шофером. Когда отъехали на приличное расстояние, Лебедев вдруг остановил машину и радостно обнял Окаемова.

- Ну! Здорово, старина! — повернул возбужденное лицо к Быкову и добавил, — молодец, Егор! Спасибо, я уж и не чаял дождаться. Рассказывайте! — он включил передачу, и машина легко взяла с места. — Под ногами у вас ящик особых гранат, — подготовьте их к делу, синей краской помечены взрыватели с большим замедлением… Есть сведения, что в наш тыл прорвались мотоциклисты и танки противника, В случае чего примем бой… кто бы нас ни попытался взять… Слышите? Это приказ!

- Есть, — ответил за всех Егор и проверил оружие. Он вскрыл ящик и стал ловко заворачивать взрыватели в ребристые лимонки, отдельно отложил три противотанковые гранаты. Николай Селянинов укладывал подготовленные гранаты на пол под ногами, пару штук сунул в карманы.

Машина стремительно неслась по шоссе, Лебедев кивнул головой на вещмешок сзади и проговорил:

— Подкрепитесь, исхудали в бегах и тылах.

Ничего, нас хорошо накормили, — ответил Окаемов, тревожно вглядываясь вперед, — опять опасности, даже за линией фронта.

— Жизнь как раз по тебе, — усмехнулся Лебедев, — а впереди еще приключения… Придется тебе, Илья Иванович, постриг принять и остальным тоже.

— Надолго?

— Да с месячишко отдохнете и сколотите группу, это особый разговор. Я так понимаю, что ты проверил всех и за них ручаешься, за всех, кто сидит здесь, — он кивнул головой назад.

— Ручаюсь. Необходимо еще одного парня отсюда вытащить, старшина Мошняков, он нас выводил.

— Стоящий кадр?

— Прирожденный…

— Завтра же вызовем в Москву и забирай… тряхни свои старые связи, нужны очень надежные люди, невероятно надежные и профессионалы. Этим и будешь заниматься.

— В Москве?

— В соседней губернии. Там приготовлено для вас место.

— Охрана чья?

— Наша, обижаешь…

— Правильно, в столице работать не дадут, глаз много…

— Легенда для вас надежная, все официально, но никто не знает, где и что делается. Запасные варианты отработаны и готовы…

— Посмотрим… Можно узнать, куда потом двинем?

— Бом-по… В твои любимые теплые края.

— Как интересно-о… Ну уж этого я не ожидал! Неужто Адик уже там?

— Две экспедиции уже работают и готовятся еще три по нашим данным.

— Широко шагает Адик… А результат?

— Вот этим и займешься. Им задействованы миллионы марок, в Средней Азии нами ликвидирован их промежуточный аэродром.

— Лихо! Летают через нашу территорию?

Егор ничего не понимал из разговора Окаемова и Лебедева. Они общались на своем символическом языке, недоговорками, ясно было одно, что предстоит новое задание. Что за Адик? И вдруг вспомнил, что ему рассказывал Окаемов о секте Бом-по в Тибете, и все стало проясняться. «А Адик? Не Адольф ли?» И он понял смысл разговора. Неужто скоро приведется быть рядом с Маньчжурией, где похоронена мать на хуторе и живут брат с сестрой?

— Сколько людей даешь? — негромко спросил Окаемов.

- Сколько посчитаешь нужным… я не Адик и миллионов у меня нет… чем меньше, тем лучше, но чтобы каждый стоил десятерых. Заброска через месяц, возможно, создадим еще пару дублирующих групп, для прикрытия и отвлечения.

- Ты умеешь морочить им голову… Кто на меня навел немцев?

- Был один кадр, внедрили… унюхал, сволочь… Не только тебя вычислил и сдал. Пришлось расстаться.

— Их контора такие штуки не прощает.

- Сами убрали же… за дезинформацию. Это мы тоже умеем…

Сквозь шум двигателя к сидящим сзади доплывали тихие голоса двух старых друзей. О чем они говорили? Кто их разберет. Егор прижимался к Ирине, а она к нему, взгляды их встречались и долго не могли разойтись. Николай Селянинов часто оглядывался в заднее окошко автомобиля на дорогу и уже на подъезде к городку Ярцево громко воскликнул:

— Мотоциклисты сзади!

— И впереди тоже, — «успокоил» всех Лебедев.

Перед самым въездом в городок два немецких мотоцикла с люльками перегородили дорогу. Пулеметы были наведены на машину, один из пропыленных мотоциклистов уверенно махал рукой, требуя остановиться. Лебедев сбавил скорость и почти остановился, правя на обочину, но перед самыми мотоциклами мотор взревел и машина расшвыряла ударом сбоку их и врагов, залетела на единственную широкую улицу городка.

— Самолеты сзади! — опять крикнул Николай.

— Сколько метров до них? — спокойно спросил Лебедев.

— Пятьсот… триста… сто…

Машина резко вильнула в боковую улочку, и пулеметные очереди взвихрили пыль совсем рядом, одна пуля Щелкнула по заднему буферу. Лебедев круто развернулся и вылетел на центральную улицу. По обеим ее сторонам яркими свечами горели телеграфные столбы, облитые из штурмовиков фосфором.

- Сбрасывайте на дорогу гранаты… взрыватели с синей полосой, — прокричал Лебедев.

Егор с Николаем через обе полуоткрытые дверцы вышвыривали на дорогу гранаты, выдергивая кольца.

Быков оглянулся в заднее стекло и увидел, как три мотоцикла влетели между кувыркающихся по дороге гранат, и целая серия взрывов смела их, гранаты продолжали рваться, словно нагоняя машину. Сквозь их взрывы и пыль Егор увидел входящую в город с бокового пригорка колонну бронемашин и танков противника.

— Штурмовики спереди! — крикнул Окаемов.

— Вижу, — опять спокойно отозвался Лебедев.

Два немецких штурмовика неслись низко, ниже вершин пылающих столбов, и казалось, они идут на таран, так стремительно приближались самолеты. Стали видны лица летчиков в очках и ощущалась их сосредоточенность в миге смертной игры. Было поздно уже выпрыгивать из остановившейся машины, и сердце Егора сжалось от неотвратимости беды. Он рывком подмял под себя Ирину, силясь закрыть собой, но вдруг машина прыгнула вперед, словно необъезженный жеребец, нырнула под низкое брюхо первого штурмовика и сзади над самой головой ахнули запоздало пулемёты, и огненным шлейфом осыпался на дорогу горящий фосфор. Машина неслась с невероятной скоростью, и Окаемов облегченно проговорил:

- Содом и Гоморра… Ты что за двигатель засунул в нее? Ведь на ней летать можно.

- Точно на таком движке ездит товарищ Сталин, — усмехнулся Лебедев и приказал: — Следить сзади за дорогой. Машина бронированная, сделана по специальному заказу… Вырвемся!

Чадно горели по сторонам свечи войны… В этом пламени по телеграфным проводам еще летели приказы к фронту, требующие и грозящие карой войскам, смешавшимся в хаосе огня, а Ярцево уже горело, и неумолимая стальная змея ползла по улице среди пламени серного дыма, шипя и харкая выстрелами, уничтожая все живое на своем пути. Машина стремительно неслась по шоссе, вырвавшись из городка. И друг они увидели впереди свой заслон. Лебедев остановился, подал какой-то документ козырнувшему офицеру в форме войск НКВД, терпеливо ждал, но тот долго и подозрительно изучал его, заглядывал в машину, тер пальцем переносицу, не принимая никакого решения. В стороне у пропыленной полуторки, стоял полувзвод людей в красноармейской форме, карауля каждое движение задержанных, наведя стволы винтовок на машину.

- Выйдите, — наконец проговорил офицер, — мы должны вас обыскать, таков порядок.

Окаемов вздрогнул, уловив в одном слове почти незаметный акцент, но его не мог сказать русский ни при каких обстоятельствах, а только уроженец баварской земли, да и по самому виду солдат он угадал недоброе, успел шепнуть Лебедеву:

— Немцы!

Офицер вдруг схватил Лебедева за шиворот и грубо выдернул из-за руля на дорогу.

- Выходить! Руки вверх! — вырвал из кобуры пистолет и потряс им: — Это шпионы! Обыскать машину!

Егор понял, что это конец. Сейчас их постреляют, он видел лица солдат и только теперь стал читать их; это были тупо застывшие нерусские лица, хотя форма и оружие были тщательно подобраны, даже с некоторой индивидуальной небрежностью. Молнией полыхнул в сознании страх за Ирину, он ей успел шепнуть:

- Как только крикну, лезь под машину, — поймал ее недоуменный взгляд и твердым своим взглядом погасил все сомнения в ней. Они медленно вышли с поднятыми руками, офицер обыскивал Лебедева, и Егор уловил самый нужный момент, когда четверо солдат сунулись в машину, а остальные успокоенно приспустили винтовки.

- Перекат! — Он швырнул Ирину к передним колесам на землю и сделал самое главное, обезглавил группу врага, почти в прямом смысле.

Оглушительным ударом своего крепкого ботинка, точно попал в висок офицера, и звук раздался, как на футбольном поле, когда бьют по мячу. С удовлетворением услышал хряск позвонков, мгновением ввел себя в состояние Казачьего Спаса, издал такой звериный вопль, что парализовал всех. Чтобы отвлечь внимание солдат от Ирины и Лебедева, он ринулся в самую гущу врагов, и Ирина видела там какой-то страшный маховик, разметывающий намертво вооруженных и сильных немцев. Окаемов и Селянинов катались по дороге и лупили из пистолетов по заметавшимся у машины, валя их намертво. Врагов было много, и Егор работал неистово. Он снова ловил их недоумение и смертные мысли и постигал их последний взлет. Вот один, со спины, размахнулся штыком, и Егор чуял холодеющим затылком граненую, русскую сталь, намерившуюся его убить чужой волей. Мгновенно уклонившись и перехватив рукой винтовку, он придал инерцию противнику к себе, а когда тот налетел близко, воспользовался самым страшным приемом своего учителя Кацумато… Два его еще больных, обожженных, моленных пальца вошли в глаза врага и череп по самые корешки. Егор выдернул их и сам, ослепленный боем, уже летел через кювет за убегающими диверсантами, с прыжка ударял ногой им в поясницы и слышал хруст ломаемых позвоночников, одним движением обхватывал голову локтем и сворачивал шеи… он забыл совсем о пистолете, об обычном оружии, он неистово убивал врагов древним казачьим способом — голыми руками и так вошел в это, так сильно взбунтовалась в нем энергия, что он уже неосознанно что-то кричал. И этот страшный, душераздирающий и леденящий крик поражал волю не только врага, но и онемевшего Лебедева, видящего это избиение, лежащего на дороге с пистолетом и боящегося стрелять, чтобы не зацепить вошедшего в раж Быкова.

Ирина с ужасом глядела из-под машины на Егора; нет, ей не жалко было врага, она еще не осознала толком, кто это, она лежала и чуяла своим нутром всю ту великую силу Егора, его необузданность и стремительность… в бою и любви… Горячие волны окатывали ее, она царапала руками землю, словно волчица, вырывая логово себе и своему грядущему потомству, караулила и ловила каждое незримое движение Быкова, подсказывала ему мысленно об опасности сзади… она слилась в этот миг с ним, была его частью, его силой и умением, его волей и страстью побеждать. Егор помнил о ней каждую растянувшуюся в вечность секунду, он успевал поймать взглядом ее образ под машиной, и сердце ликовало, что она жива, что она спасена, что эти нелепые, неуклюжие твари не причинят ей зла. Только за то, что они посягнули на самое святое, что есть у него, они должны умереть, уйти из этого мира, рассыпаться атомами и напитать, удобрить русскую землю, как удобряли ее тысячелетиями все враги, ступившие на ее светлый лик грязными ногами. Он убил всех! И никакой пощады не желали его руки и его голова к диверсантам, он слышал крик Лебедева:

— Возьми-и одного «языка-а-а»!

Но не смог сдержать себя в полете, настигая его, видя нож в руке немца… Он бы его взял и оставил жить, но на миг представя, как этот нож входит под голубиную грудь Ирины, как этот сильный битюг лапает руками ее, валит и насилует, гогочет в похоти над ее телом, сам не помня себя, с удесятеренной силой так ударил раскрытой ладонью под ребро его, отведя левой рукой удар ножа, что его пальцы прошли легко сквозь гимнастерку, разломили ребра, прошили грудь. Немец еще стоял на ногах, он был силен и тренирован, он еще не осознавал происходящее. Егор легонько толкнул его в плечо и уложил на чужой земле отдыхать навеки…

Тело Быкова охватила дрожь, он медленно отходил от схлестки, все поплыло в глазах, и он шатко побрел к лужице воды в кювете, отмывать себя и успокаиваться. Сознание содеянного открылось ему, и вдруг стало страшно посмотреть Ирине в глаза, страшно видеть людей, ибо на их глазах он творил смерть и не знал, как она примет все это… Непостижима тайна женской души. Примет ли она его, окровавленного и уставшего, поломавшего столько великих миров, коим является человек, уничтожившего будущие поколения этих валяющихся в неестественных позах трупов. Судья ли он им? Имел ли право на это?

…Она подбежала к нему с рыданиями; щупала его всего, целовала его лицо, искала раны на его теле, опахнула своим милосердием и состраданием. Он слышал ее далекий голос, как сквозь вату:

- Где болит? Ты ранен? Откуда кровь? Ты весь в крови…

- Прости.. тихо промолвил он, — тебе нельзя было это видеть. Я ее отмолю в нашем храме…

Егор вымученно улыбнулся и поднялся на ноги, стряхивая воду с рук и вытирая их о себя.

— Скорее, скорее! — крикнул Лебедев, — сзади идет колонна наших, нам еще не хватает новых приключений.

Егор с Ириной заскочили в машину, и она рванула с места. Быков откинул голову назад, медленно отходил от схватки, все тело налилось усталостью и болью. Николай Селянинов радостно пересказывал бой, возбужденно теребил Егора, но Ирина поняла его усталость и отрешенность, отстранила руку вологодского.

— Отстань, пусть отдохнет.

— Ну-у! Дал жару, — теперь уж Лебедев возбужденно оборачивался и искал глазами его внимания, — я подобного никогда не видел.

— Оставьте его в покое, — повысила голос Ирина, — он не виновен в этом… если бы не он…

— Это японский ритуальный прием… Кацумато так показывал один раз на теленке… но я не хотел, я не думал это делать. Все случилось само собой… если бы не нож, я бы его взял живым… Мне самому страшно… Прости меня, Ирина.

— Успокойся, — она нежно гладила его по голове и чуяла рукой, как сквозь его волосы исходит какой-то огненный свет, она ощущала Егора как раскаленную солнечную плазму и пыталась остудить; теребила пальцами волосы, трогала щеки, мягко прижималась к нему — и услышала едва внятный шепот:

— Я защищал тебя…

— Я знаю, успокойся… все прошло. Все избылось, все позади, милый…

* * *

Следующим днем машина просигналила у ворот окруженного высокими стенами монастыря, и они тут же распахнулись, пропуская ее внутрь. На стенах и башнях дежурили часовые, у храма стоял новенький ЗИС, крытый брезентом. Навстречу приехавшим выскочил высокий, широкоплечий офицер с двумя шпалами на петлицах, весело козырнул, приветствуя Лебедева.

- Ну вот мы и дома, — облегченно выдохнул он, — отдирая уставшие руки от баранки. — Сейчас помыться с дороги и в трапезную, пообедаем и спать. Сбор в двадцать часов на совещание.

Они вылезли из машины, оглядываясь кругом. В монастыре стояли древний собор, две церкви и строения, где когда-то жили монахи. Зияли пустотой звонницы, колокола сняты в эпоху борьбы воинствующих безбожников со старым бытом. Монастырь стоял на холме у большого озера, во дворе буйно росла зелень, лиственницы и сосны в два обхвата окружали кладбище с каменными надгробьями и коваными крестами. Поблекшая позолота куполов собора и церквей тускло светилась над их головами. Ветви яблонь в саду обвисли под тяжестью еще зеленых плодов. Дорожки чисто подметены и присыпаны песочком. И вообще монастырь удивительно сохранил свой порядок и благолепие, ощущаемый во всем лад, но чувствовался тут и особый армейский порядок. Меж деревьев натянуты телефонные провода, торчит антенна рации, а над воротами и на колокольне Окаемов заметил притаившихся стражей с ручными пулеметами.

Илья Иванович с интересом рассматривал древний собор, он походил на храмы Владимира и Новгорода, вологодской Софии и другие первокаменные русские храмы. Узкие оконца его помнили звон тетивы луков, выстрелы первых ружей. Каменная искусная резьба и особая асимметрия в архитектуре создавали ему объемный и мощный образ, ощущение полета… Стая голубей колесом ходила над ним, легкий ветерок звякал оторванным куском жести на крыше. Там без присмотра буйно проросла трава, на церквах и строениях отшелушилась штукатурка и чувствовалось подступающее изветшание, без ухода и любовного присмотра монахов всего этого окруженного стенами духовного мира затворников. Двери храмов были заперты на тяжелые навесные замки, проржавевшие от сырости. Печально вздыхая, Окаемов бродил по монастырю, ограбленному и разрушаемому, приспособленному для иных, может, для благих, но греховных мирских целей. Он осуждал Лебедева за то, что разведшкола размещена им именно в монастыре. Трудно будет тут сосредоточиться и работать. Раз за разом придется уходить в иной прошлый мир, мыслями непокойными ловить каждую деталь, каждый живой кирпич этой русской крепости, уложенной трепетной рукой далекого предка во благо Отечества и твердости веры. Егор с Ириной тоже бродили по саду, Ирина с наслаждением грызла зеленое яблоко, и глаза ее искрились смехом, радостью, что судьба благосклонна и не разлучает пока их, дозволяет ей быть рядом с ним, слышать его голос, видеть его улыбку, чуять тепло его руки. Она сорвала крупную антоновку и подала Егору.

— Попробуй, представь, что мы дети.

Он взял и откусил яблоко, сморщившись от кислющего незрелого плода. Но пересилил себя и благодарно на нее посмотрел. Окаемов заметил, что Ирина сорвала и подала яблоко и что его вкусил Егор. Громко проговорил:

- Вот и все, Егор Михеевич, Ева дала тебе плод с древа познаний… Но ты не пугайся, в этом нет греха… На древе есть еще один заповедный плод, плод бессмертия. Наша задача найти его и дать вкусить людям, вместе с мудростью древних цивилизаций. Древ-них… Древо истины… Мы станем его искать, такова судьба.

Егор грыз кислое яблоко и слушал Окаемова, витая взглядом по куполам и безголосой колокольне, следя за стремительным полетом голубей под сияющим куполом неба, И грустно ему было и радостно, что рядом стоит она в этом их общем раю, у стоп этих храмов темных от времени и невзгод нынешних, свалившихся на них новым татарским набегом нехристей Мира, переустроителей его по законам дьявола..

После обеда Окаемов попросил Лебедева открыть двери собора, но тот ответил, что там склад оружия и необходимо вызвать начальника караула.

— Уберите оружие из храма немедленно, пока этого не сделаете, я ничего не стану организовывать. Это великий грех, и он нам воздастся… Можно найти другое место. Ты ведь это знаешь…

— Да нет пока надежнее места, впрочем, есть сухие подвалы, в них монахи хранили съестные припасы.

— Вот и убери, или нам удачи не будет.

Начальник караула открыл тяжелый амбарный замок, и все вошли в прохладный сумрак собора. Удивительно, но внутреннее убранство почти все сохранилось. Снопы света падали сверху через окна под куполом на пол, где грудились цинки с патронами и зеленые ящики с автоматами, винтовками и бронебойными ружьями. Отдельно стояло с десяток ручных и станковых пулеметов, уже собранных и готовых к бою, с заправленными лентами и запасными коробками. Все это открылось для глаз Окаемова нелепо и страшно. Среди ликов святых, среди фресок и резного иконостаса витал терпкий дух ружейного масла, мешаясь с особым церковным духом ладана и отгоревших в молитвах свечей. По приказу Лебедева молодые расторопные парни быстро вынесли все оружие, и Окаемов облегченно вздохнул, проговорил Лебедеву:

- Ты ведь старый волк, а основы психотроники нарушаешь, основы генной памяти этих людей, — он кивнул головой на всех стоящих. — Вот видишь, как сразу стало просторно в храме и на душе у каждого. — Он стал ходить вдоль стен и остановился у одной небольшой темной иконы, поманил рукой к себе всех: — Смотрите, вот вам мудрость и самая тайная загадка русской души. Икона эта написана не позже четырнадцатого века. Каждый иконописец, прежде чем создать подобный шедевр, месяц постился очень строгим постом и проводил это время в молитвах, просил покаяния и соизволения у Бога приступить к работе сей. Только напитавшись верой, он брат в руки кисть и писал. Так вот, вы видите вроде бы невзрачную иконку, на коей все изображено асимметрично, нарушена перспектива… Это можно воспринимать, как неумение художника, примитивизм мышления. Для человека непосвященного это все кажется наивным и простым. Но пред вами образец простоты гениальной. Икона умышленно сделана так и несет в себе не только определенную идею, но и сверхзнания. Именно в ней человеческая мысль постигает глубину. Это не копия с натуры, а момент озарения. Через нее к нам идет реальность небесная, и мы соприкасаемся в молитвах с разумом божественным, проникая через икону в многомерное пространство; нам почему-то близки наивность рисунка и нарушение перспективы… По словам недавно расстрелянного в лагерях одного священника: «Русская икона, написанная по правилам высокого искусства обратной перспективы, открывает нам окно в горний мир позволяет увидеть, почувствовать духовный свет, идущий из этого трансцендентного мира». Наш взор вовлекается причудливой перспективой, и мы улетаем туда всем своим существом, раздвинув завесы молитвою, и возвращаемся в мир земной наполненные созидательной энергией, постигнув пространство и время духом своим. Это может быть самое гениальное открытие, которое дано человечеству через русского иконописца… решающего сверхзадачу удивительно просто и традиционно, перенимая, этот дар в монастырях, через молитву свою, укрощение плоти и прорыв во Вселенную… Постойте перед этой иконой и помолитесь, глядя на нее, и вы скоро станете видеть все новые и новые детали, яркие краски оживут, и ежели вы достойны и владеете верой, то она примет вас и насытит божественным светом и силой; раздвинутся незримые шторы, спадет пелена с глаз, и Бог даст вам мгновение любви своей и бессмертия, великой тайны сотворения, постижения истины…

Егор и Ирина стояли рядом и молча смотрели на икону. Все уже ушли через распахнутые двери храма, а они смотрели; Ирина тихо шептала молитву, памятную с детства. День угас, и в храме гулко возлетал ее смиренный шепот, икона стала живой и близкой, засветились алые поволоки одежд, распахнулось взору что-то запредельное и яркое, влекло туда их, окрыленных, соединенных воедино. Они летели, постигая время и пространство, бессмертие свое и земли своей, радость испытывая, легкость и любовь единую сотворения…

Егор просил прощения за убиенных человецев, просил отпустить грехи его за кровь пролитую врагов неразумных, посягнувших на эту дикую им и непонятную землю славянского Рода. Последний золотой луч преломился в подкупольных окнах храма и тепло озарил их склоненные головы и высветил темное окно иконы в мир божественный, мир прощающий, мир созидающий и разумный, открытый для них и припасенный в веках безвестным иконописцем, постом и молитвою, смирением тела и величием духа своего распахнувшим створки деревянные для Георгия с супругою Ириною чадами будущими…

Могуч храм и дух людей, создавших его смертными сердцами и руками во бессмертие Отечества. Могуч талант иконописцев Руси, завещавших потомкам творения Бога через свое творение мира. Могучи стены монастырей и кладка церквей. На самых заповедных холмах в ризах туманов стоят они над озерами, отражаясь золотыми головами и крестами в потайной чистой глуби их и небе самом. А на дне самого хрустального и просторного озера в золотом сиянии живет Китеж-град, готовый в любой, самый погибельный миг Руси подняться из вод и выпустить из ворот своих невиданных богатырей для помощи и победы над всеми недругами Богородичной Русской Земли…