ГЛАВА I

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГНЕЗДО

ГЛАВА I

 

 

Егор Быков летел вниз головой сквозь вселенскую темь… Рука судорожно сжимала кольцо парашюта. Ему на миг почудилось, что не осилить, не оторвать от груди это холодное кольцо, что плоть его насквозь и легко прошьет всю землю и уйдет к дальним звездным мирам, к сказочной радости и свету. Но, помимо мертвой одури, пальцы сами рванули крепкое железо. Над головой дробно ударил шелк о жидкую твердынь воздуха, стропы ухватили за плечи, словно чья-то разумная и сильная рука остерегла от устремления в призрачную бездну. СВТ больно ударила стволом о подбородок и разом отрезвила, пробудила Егора.

Далеко-далеко на востоке обагрились кровью зеленые тучи, затлел рассвет, неустанно идущий, воюющий тьму… С такой высоты виделся он нереальным чудом облитой кипенью осенних красок предалекой якутской тайги. Под ногами же снуло расступилась туманная мгла: ни огонька, ни звука, бесшумно несло его по ветру, надутый купол крепко держал паутиной строп за плечи. Быков тренированно спружинил и покатился, лихорадочно гася парашют. Быстро отстегнул лямки и прянул в сторону, оглядывая темь зрачком ствола. Под ногами мялась свежая пашня, неведомо кем поднятые пары, в разор войны. Рассвет все разгорался, все яростнее и кровавее полыхал огнем весь восток, уже затлели и обуглились жаром облака над самой головой, где комариным зудом стихали моторы самолета, повернувшего к незримой линии фронта.

Егор неосознанно сел в пахоту, нагреб ладонью волглой от росы землицы и поднес к лицу. Пахла она жизнью и тленом… Нежно и терпко отдавала умирающими корнями вывернутых плугом трав, струилась и шуршала меж пальцев, липла к ним, осыпалась.

Просветлело, кругом, засерело. Проглянулись из алости зари спящие леса, взвился тайно в поднебесье и ударил жаворонок: затрепетал и охолонул такой животворной радостью, силой, что Егор рассеянно улыбнулся и откинулся навзничь, тщетно отыскивая глазами в розовом дыму неба эту неугомонную птаху.

Наслушался досыта, неторопливо поднялся. Отстегнул от вещмешка саперную лопатку и глубоко зарыл парашют. Быков не терпел суеты. Тускло светящаяся стрелка компаса указывала ему путь на север, через леса и реки, отнятые у его народа врагом. В карманах потрепанного кожуха таились две лимонки, новенькая финка и ТТ за поясом да винтовка на плече. Старые, но добротные ботинки, вещмешок из обычной дерюги, где ухоронена еще одна граната поверх рации. Вот и весь скарб. Это оружие обязано хранить его жизнь в пути по лесам, а потом оно останется где-то в безымянном месте, а дальше, если повезет, будут думать голова и руки. Они помнят еще школу японской разведки в Харбине, знают многие приемы смерти. Невзрачная буковая палочка в кармане пиджака — страшнее пули в ближнем бою. Кацумато научил его тело убивать, тщательно готовил диверсанта для борьбы с Россией, но не смог сорвать чеку духа, не сломил его и вряд ли предполагал, что сгодится эта наука сыну есаула Быкова для обретенного Отечества. Видимо, пришел час. Волею судьбы Егор стал древним японским ниндзя, но в отличие от легендарных наемных шпионов и разведчиков у него явилась высшая цель и право на жестокость к врагу. Вот и все суженое…

Солнце взошло где-то за дымной линией фронта. Линией условной и рваной, ибо немец пер на танках и бронемашинах, клиньями рассекая отступающие русские войска. Там кипят скоротечные страшные бои. Вопреки законам жизни, эта тьма ползла на восток встречь солнцу, стальная мгла лезла воевать Россию. Русь… Войны, войны и войны… Егор подумал, что, может быть, через это поле тащили свои пушки Наполеон, Вильгельм, теперь Гитлер. А поле живет себе, пашня дышит, бьет жаворонок и дремлют леса, и стынут в туманах болота, и зреют травы… Белая Русь… Белоруссия.

Егор шагнул было к лесу, но вдруг низко и бесшумно над пашней понеслась огромная сова. Мягко взмахивая широкими крыльями, она ходила кругами над его головой и тихо пощелкивала клювом. Егор замер от неожиданности. Сова чуть не касалась его лица перьями, опахивая струями воздуха. Но это было не нападением или угрозой, а каким-то загадочным любопытством ночной и сторожкой птицы. Она как бы норовила заглянуть в его лицо желтоватыми глазами, и человека взяла оторопь. Сова нисколько его не боялась. Сделав еще один круг, она села на его пути и неловко шагнула навстречу, растопырив крылья.

«Наверное, гнездо где-то рядом», — подумал он и осмотрелся. Взгляд скользнул по деревьям и остановился на горизонте. Завлекли причудливые облака, над краешком явившегося солнца. Два пурпурных вола тащили плуг по небу. За плугом узнавался в облаке — мужик, и это все настолько померещилось реальным, мощным, что Егор остолбенел. Непомерной величины волы пахали небесную твердь…

Сова бесшумно взмыла и пропала в лесу. Взошло солнце, и видение растаяло. Быкову припомнилась сказка о Микуле Селяниновиче, пахаре и воине. Приблазнится же, — сказал вслух и покачал головой, — сова-то как нарочно остановила, чтобы увидел… Диво-дивное…»

И тут само колыхнулось все прошлое в памяти, проступили чудные картины из того далека: мглистые голыши Станового хребта, шумный Харбин, лицо покойной матушки… И вот уже пошли чередой прожитые годы. То Игнаха Парфенов восставал из камней и стлаников на безвестной сопке, то колдовал суровый шаман Эйне, а вот и Марико плывет зыбким образом, живым стремлением к своему Егору, через бешеные буруны переката реки Тимптон. Но ярче возник старец-отшельник последний хранитель древней веры и книг раскольничьей библиотеки, спасенной в веках и ухороненной за тридевять земель в камне, на случай пришествия в мир человека разумного, который не сотворит зла, не кинет в огонь бесценное Слово далеких предков Руси-страдалицы.

«Боже мой!» — прошептал Егор и остановился, силясь опомниться, выйти из опьяняющей одури минувшего… Но вокруг стояли дебри лесов, разительно похожие на якутскую тайгу: ни троп, ни конца и краю просыпающейся земле. Певчий хор птиц славно вел заутреню в непоколебимом храме дерев, несущих хоругви и ризы невесомых туманов, и трепетала каждая былинка, цветок и хвоина, каждый листок пел и жил, всякая букашка ползла к свету и теплу, умело вплетая свой стрекот, подлаживаясь песне. Радуясь… Славя…

Внезапно пахнуло гарью и сладким тленом мертвечины. Лес прорезало шоссе, и, когда Быков осторожно выглянул из кустов, открылась глазам преисподняя. Картина смерти… Раздавленные танками повозки и новенькие пушки-сорокапятки, вздутые трупы людей и коней. Лес посечен осколками, переломан танковыми гусеницами. Видимо, они вобрали в себя столь крови, что оставили по дороге черные зловонные следы, ускользающие спаренными гадами на восток. Рои мух гудели над обезображенными, кишащими червями лицами красноармейцев, лопнувшие швы гимнастерок шевелились белым кипением. Невообразимый смрад спазмами перехватил горло Быкову, но он пересилил себя и ступил прямо в этот ад. Потревоженные жирные мухи стали липнуть к идущему зеленым роем, клубиться перед глазами, чуя свежую еду для своего прожорливого потомства. Егора поразила их свирепость и наглость, они вовсе не страшились человека, отведав его. Быков отломил ветку с молодого дуба, с ожесточением хлестал ею парной, лишенный кислорода воздух, сшибая под ноги разъевшихся стервятников.

Люди тут умирали каждый по-своему: кто дополз к дереву и притулился спиной, кто успел закрыть голову руками, да так и белел облезшими костяшками пальцев. Но самое страшное — раздавленные гусеницами тела, дикое месиво. Трудно представить, что это был человек… Жил… Смеялся… Любил…

«Боже мой! — опять прошептали спекшиеся губы Егора. — Что это такое? Разве это война?» Пустые гильзы хрустели под ногами, штыки трехлинеек и затворы уже тронула ржа. Из-за леса тяжелым строем вылезли бомбовозы с крестами на крыльях. Их чужие моторы мерно пожирали бензин, тащили к фронту смерть в брюхе своем, как эти мухи несли свои личинки. Война.

Позабыв всякую осторожность, Егор шел и шел страшной дорогой, и не было конца смертям на ней, и никогда не испытывал он подобной жути, такого опустошительного отчаянья, никогда не накатывала с такой яростью жажда остановить зло — лютая жажда мести за поруганную землю и людей. Этот приступ накатил волной, когда увидел раздавленные полуторки с ранеными, когда попал в глаза заголенный подол над синими бедрами совсем молоденькой и хрупкой медсестры. Он высвободил из ее осклизлых пальчиков рукоять тяжелого пистолета, машинально достал обойму. Она была пуста. Точно такой же вороненый ТТ, каким снарядили его. Но это было особое оружие. Им сестра пыталась остановить танки, защитить раненых. С ним она погибла, пустив оставшуюся пулю себе в висок через кудрявые русые локоны… Егор понял, для чего он его взял, когда вложил в рукоять новую обойму, неторопливо дослал патрон в патронник и положил оружие в карман. Потом отцепил у одного из павших саперную лопатку и вырыл за кустами неглубокую могилку. Медсестра была легонькой девчушкой, она обвисла на его руках тряпичной куклой и напоследок взглянула в лицо Егора пустыми глазницами из холодной земли, моля о чем-то или благословляя.

«Боже мой!! Как же тебя звали-то?» — горестно выдавил он и закрыл ее тело куском брезента. Зарыл, и крепко вбил какую-то железную ось, потом привязал обрывком телефонного кабеля перекладиной крест. Точь-в-точь, как сделал это над пустой могилкой сгинувшей в перекатах Тимптона своей Марико. «Если буду жив, то обязательно вернусь, жалкая ты моя… Клянусь! Я похороню тебя по-людски. Памятник возведу и цветами осыплю… Совсем дитя. Егор вынул карту и поставил крестик у пунктира шоссе. Он не сомневался, что и без карты отыщет это место, уж ориентироваться научился за долгие скитания по якутской тайге. Постоял, помолчал, а когда шевельнулся уходить, то на ближайшую ель тяжело сел ворон. Распушив на горле перья он заорал и поперхнулся, пробитый насквозь пулей. Шмякнулся вниз. Егор поставил ее ТТ на предохранитель, сутуло двинулся обочиной, обходя тлен и прах… По небу все шли бомбовозы, сыто и утробно урча, как волки, блюдя в своей стае порядок и строй…

* * *

Приказ выполнял Быков почти безысходный… В одном из фашистских концлагерей Прибалтики упрятан редкой профессии человек — криптограф. Разведчик еще царской школы, знающий много языков. Этот талантливый полиглот был нужен Москве живым и невредимым. Егор знал о нем все, мог угадать его в любой толпе, знал даже все родинки и шрамы на его теле, так тщательно готовил полковник Лебедев к заданию. Попался Илья Иванович к немцам глупо и просто. Их разведка знала о месте его нахождения, выбросили парашютистов и захватили Окаемова в первый час войны. По разведданным, содержался он в лагерном изоляторе на хорошем питании, изнывая от бесконечных допросов и подсадок стукачей в камеру. Вот и вся информация. Две попытки вытащить его еще из Минской тюрьмы провалились Немецкая военная разведка поняла, за кем охотятся, и упекла спеца в многолюдный лагерь смерти под чужой фамилией. Попробуй сыщи среди тысяч народу под номерами…

Во время подготовки к заданию полковник Лебедев все что-то не договаривал, хмыкал, качал головой и даже посмеивался своим мыслям. Егор же, прошедший утонченную школу по психологии у японского разведчика Кацумато уловил скрытую любовь полковника к Окаемову. Тогда однажды, перед самой заброской в тыл врага, Лебедев чуток приоткрылся и обронил: «Будь повнимательнее с графом… он такой фрукт, — полковник рассмеялся уже открыто, — такой фр-рукт! Что оказался не по зубам шпионским сыскам во многих странах… Мирового класса разведчик… Граф де Терюльи…»

— Граф?!

Одно из его любимых имен… Кличка из той жизни, когда он не работал на нас. Но я тебе ничего не говорил. Не имел права говорить. Будь деликатнее с ним… Все же кастовый интеллигент, ученый. Я его с таким трудом спас в 37-м и спрятал…

- Я уже забыл.

- Вот и ладненько… Если все обойдется и выйдете на партизанский аэродром или на тот мыс, где вас будет ждать подводная лодка… учись попутно дару перевоплощения у Окаемова… Это гений… Полиглот… Артист… С отличием окончивший Пажеский корпус. Как нелепо влип! Ему надо чуть-чуть помочь, если уже не сбежал… Самую малость подсобить. Он нужен нам сейчас как воздух. Он важнее сейчас для нас, чем свежая танковая дивизия. Важнее!

* * *

Кружит, кружит воронье, вспугнутое с шоссе лязгом и грохотом немецкой танковой колонны. Егор пристально глядит из леса на стальное нашествие. В ноздри бьет зловонный чад от выхлопов моторов, их вой раздирает уши, а глаза жадно ловят каждую деталь, мельчайшую подробность этого неумолимого движения. Передовой танк сметает с дороги остатки машин и пушек, опять месят гусеницы не преданных земле погибших русских. Тупорылые, приземистые грузовики набиты солдатами в касках; прорывается сквозь грохот плясовой мотив губной гармошки. Все чужое, нереальное. Высокий белобрысый танкист, туго затянутый в черную форму, расстегнул ширинку и оправляется прямо на ходу с брони, сыплет веером мочу по кювету на тела убитых и эту диковинную ему землю. В идущем следом грузовике повернулись каски и доплыл веселый гогот.

Не стерпел Егор, вскинул СВТ, всадил пулю в танкиста, а остатки обоймы — в густо сидящую, ржущую солдатню в машине. Черную фигуру сбросило с брони под колеса грузовика, из кузова раздался дикий вой и рев, колонна разом стала. Такой плотности огня Егор не мог представить,. Вокруг него все кипело и трещало от разрывных пуль, сыпалась листва, ветки, ложилась скошенная трава. Благо, что успел сунуться за толстое дерево и проклинал себя, что нарушил приказ не вступать в бой ни при каких обстоятельствах. Чуть высунулся из-за дерева и увидел, что немцы выпрыгнули из машин, рассыпались цепью и медленно двинулись на него, поливая лес из автоматов. Патронов они не жалели Быков рванулся в чащу» виляя как заяц, падая и укрываясь. за стволами деревьев. Громыхнула танковая пушка и черный куст взрыва выкорчевал здоровенный тополь за которым он только что прятался. Егор бежал все дальше, рация тяжело била по спине, а в голове толклась навязчивая и шальная мысль: «Вот они… вот они. как я им врезал, гадам!!» Он на бегу сменил обойму, готовясь к бою, — если ранят и оторваться будет нельзя. Снаряды с треском и воем крушили лес, рвались пули, чмокали, целуя деревья и осыпая с них кору. На Егора вдруг накатил дурацкий смех, к нему словно пришло второе дыхание, и не чуял уже устали. Летел, обдирая лицо о ветки, и всхлипывал на ходу. В глазах все еще стояла переломившаяся фигура щеголеватого танкиста, видел, как никли и вскакивали в смертной истоме солдаты в кузове от его пуль воздаяния… Стрельба у шоссе смолкла, и Егор нерешительно остановился, прислушался. Взревели моторы, гул их медленно пополз на восток. Быков устало сел в траву, нестерпимо захотелось есть. Он торопливо скинул вещмешок, достал хлеб и круг колбасы.

К ночи он был уже далеко от большака. В густолесье отыскал глубокую промоину и соорудил бездымный костерок. Долго сидел у огня, вслушиваясь во тьму, но врага здесь не было. Шуршали в траве мыши, где-то на болоте тяжело ухала выпь и стрекотали лягушки, тянуло от усталости в сон. Из двух сушин соорудил привычную по тайге нодью и завернулся в плащ-палатку. Кончился первый день его войны…

Проснулся перед утром, как от толчка. Осмотрелся и зябко поежился под настывшим брезентом. Сушины перегорели, чадно дымили обугленные концы, сырой туман залил ложбину и весь дремавший предутренний, лес. Егор заглянул на светящийся циферблат часов, быстро вскочил и стал высвобождать рацию из вещмешка. Подошло условленное время связи. Он забросил свинцовый грузик с проводом антенны на ближайшую крону дерева и поежился от осыпавшихся брызг росы. Дурманяще пахли отволгшая трава, перегнивший лист и сырая земля вымоины. С болота плыл утиный кряк, где-то просвистел крыльями и зажвыкал селезень. Монотонно бухала и бухала выпь, словно далекие взрывы. Холодные наушники трещали грозовыми разрядами. Морзянка мешалась с разноязыкой речью. Он погрел над углями руки и привычно выбил ключом в эфир свои позывные. Мощная радиостанция Москвы откликнулась мгновенно. Егор быстро отстучал о начале выполнения задания и принял короткую радиограмму. Лебедев сообщил номер блока, где содержался Окаемов под усиленной охраной, и еще одну явку, на случай, если потребуется помощь от подпольщиков. Выключил рацию, несколько раз прочел столбцы цифр при свете фонарика и бросил листок в жаркие угли. Он ярко вспыхнул, оставив в памяти Егора надежду на встречу и помощь от незнакомых людей. Кроны деревьев смутно проявились в тусклом рассвете. По листьям зашуршал мелкий дождь, костер зашипел парком. Егор наспех позавтракал всухомятку колбасой, проверил оружие и сориентировался по компасу. До лагеря, по его расчетам, не менее двух дней пути. Лебедев специально выбросил его с таким удалением, чтобы обвык в лесах и чтобы русские самолеты не навели абвер на мысль о главной задаче десанта. Сначала готовился целый взвод для нападения на концлагерь и освобождения Окаемова, но потом полковник передумал и всю свою энергию направил на подготовку одного Быкова. В лагерь уже были внедрены два полицейских из подпольщиков, требовались только умелые действия и способности «японца», как в шутку обзывал его Лебедев, для выполнения этой авантюрной идеи. Однажды во время тренировок Егор показал на полную катушку все, чему его учил Кацумато. Опытный разведчик и мастер по самбо, полковник только озадаченно крякал, когда кувыркался от незнакомых приемов своего подопечного. А перед отлетом уверенно заключил: «Когда вернешься, будешь инструктором в этой разведшколе… такие приемчики и я с удовольствием разучу, а нашим ребятам они ох как нужны…»

Егор спешил строго на север, осторожно осматриваясь вокруг, и с особым вниманием глядел под ноги, опасаясь противопехотных мин. На одной из лесных троп он увидел квадратики поникшей травы и осторожно поднял дерн. Мина была нашей, здесь невдалеке строился укрепрайон, и саперы густо напичкали землю смертоносными сюрпризами в надежде на долгую оборону. Кто мог думать, что фашист попрет так стремительно. Егор выкрутил взрыватели и положил две мины в вещмешок. Нечего им тут ржаветь, когда по шоссе прет немец. Лямки вещмешка больно резали плечи, парило летнее солнце: духота и быстрая ходьба вынудили снять кожух и увязать его к вещмешку. Мокрая рубаха липла к спине, пот щипал глаза. Егор выбрался на залитую солнцем поляну, и вдруг из куста резанул громкий окрик: «Стой! Руки вверх! Брось оружие!» Смахивая СВТ с плеча и кидая ее под ноги. Егор сдвинул и лямку вещмешка, чтобы в любой момент скинуть груз. Из куста никто не выходил, только слышалась перебранка шепотом. «Сними мешок и три шага в сторону!» — опять грозно приказал мальчишечий голос. Быков все исполнил и увидел поднявшихся из кустов троих красноармейцев в рваных и грязных гимнастерках. Один из них ловко подхватил СВТ, не спуская ствола трехлинейки с груди Быкова, взялся за горловину вещмешка и взвесил его в руке.

- Ого! Кирпичей, что ль, наклал? Что в вещмешке?

- Рация, — улыбнулся Егор вологодскому говорку молодого крепыша-сержанта.

- Рация? Зачем?

- Немцев бить…

- Ты эта… огород нам не городи. Документы, живо! Не то враз в распыл! Ишь вояка. Небось полицай? Ага…

- Вон мой документ, у тебя в руке.

- Документы!

- Удостоверение в рации, под гранатой. — Егор покачал головой от удивления; как мог Лебедев предугадать подобную встречу, выписав ему грозный бланк, на котором был приказ всем военнослужащим и гражданам СССР исполнять любую волю владельца и всячески помогать ему в выполнении особого правительственного задания.

Один из солдат справился с завязкой вещмешка, осторожно снял мины и гранату, отыскал завернутую в клеенку бумагу.

- Гм, погляньте, ребята… Все по форме, аж три печати.

- Значит, ты лейтенант, Васильев Николай Палыч? — прочел вологодский.

- Как видишь, там все прописано.

Гм, а вдруг ты фашистский диверсант, — засомневался конопатый и рыжий красноармеец с перебинтованной рукой. — Немцы, небось, не такие бумажки могут настрочить.

- А чего мне тогда в их тылу шарить?

- Правда… А может, ты послан, чтоб нас выдать?

- Кому вы нужны, вояки кустовые…

- Но, но… полегче! — насупился чернявый боец. — Мы такое хватили, что не дай Бог. — Он по-хозяйски вынул круг колбасы и разломил на троих, наделил друзей и хлебом.

- Положите на место, — приказал Егор. — Себе добудете на хуторе, а мне еще много топать.

- Ишь какой, раскомандовался, — усмехнулся чернявый и сощурился, — бумажка твоя, поди, липовая и колбаса немецкая..: Мы вот чуток перекусим" и шлепнем тебя, браток, на всякий случай. Больно все хитро… Наши диверсантов по одному не закидывают.

- А я не один, вы давно уже на мушке, — сурово нахмурился Быков и крикнул в ту сторону, откуда пришел: — Товарищ капитан, долго я еще буду тут с ними болтать?

Только на мгновение все трое повернули головы к лесу и тут же закувыркались по траве. Чернявый подавился куском колбасы, испуганно пучил глаза и краснел лицом под наведенным на них оружием.

- Сержант, тресни его по спине кулаком, не то задохнется, — засмеялся Егор.

- Ты что, шальной! Ты чё дерешься?! — болезненно морщился вологодский и тер ушибленное плечо, поглядывая на выбитую трехлинейку, лежащую в ногах Егора.

- Да вы же русского языка не понимаете… Мне колбасу жалко стало…

- Мы три дня ничего не жрали.

- Надо было добром попросить, я бы дал. Что же мне с вами делать? Ведь вы же банда, а не бойцы. А ну-ка ваши документы?!

Все трое стали рыться в карманах и нехотя кинули ему под ноги красноармейские книжки. Чернявый нерешительно мял в руках комсомольский билет, потом спрятал его в карман гимнастерки. Быков проверил документы и отдал.

- Теперь видно, что были воинами.

- Почему были? Мы и есть… — нахмурился чернявый, играя желваками по скулам.

- Вот что, ребята, — Егор торопливо собрал вещмешок, кинул им еще пару банок тушенки, вы меня не видели, и не дурить! Ваши фамилии и имена я запомнил. Сегодня передам в Москву по рации, что выходите к своим. Если угодите в плен и ляпнете про меня, вам же хуже будет, — стращал он присмиревших бойцов на всякий случай.

- Так точно, товарищ лейтенант… умрем, а не скажем… Что нам делать? И мешок у вас нелегкий… все сподручней будет. Возьмите на задание, я ворошиловский стрелок, охотник… С трехлинейки за версту фашиста уложу, — сказал сержант.

- Нельзя. Да и не верю я вам, одна винтовка на троих… Чуть не шлепнули.

- Да мы пужали!

- Выходите через линию фронта и воюйте с фашистами. Это приказ. А умирать не надо, надо жить, — он вынул из трехлинейки затвор, — кину затвор в конце поляны вон у той березы, еще с обиды стрельнете в спину. Покедова!

- Товарищ лейтенант, — выдавил чернявый, — да мы ж свои, неужто не веришь? Не стрельнем!

- Черт вас знает. — Он повернулся и пошел.

Когда оглянулся с опушки, все трое так и сидели в тех же позах, потом вологодский вскочил и кинулся следом. Егор подождал его и отдал затвор.

- Возьми с собой, лейтенант, — умоляюще вымолвил он, — с села Барского я, из-под Вологды, запросишь по рации, там вмиг проверят… Николай Селянинов… тот самый известный тракторист, обо мне в газетах писали. Возьми хоть меня одного…

- Ладно… Пойди им скажи, что уходишь со мной. Передай, чтобы шли осторожно, мин много натыкано по тропам и дорогам, пусть прут целиной и под ноги поглядывают, над минами сухая трава. Всех взять не могу, много шума будет. Давай, сержант, быстро!

Запыхавшийся Селянинов догнал Егора и тронул рукой лямку вещмешка.

- Давай потащу.

- Успеешь, у тебя вон щеки от голода ввалились. Крепко пообедаем, и надо будет где-то искать провиант, на двоих не хватит припаса.

Егор краем глаза заметил радостную улыбку на лице нечаянного помощника. Вологодский сразу подтянулся, расправил гимнастерку под ремнем и застегнул на всё пуговицы ворот.

- А куда мы идем?

- На Кудыкину гору.

- Ясно, — весело оскалился он, — мне бы винтовочку раздобыть.

- Раздобудем, хоть пушку, если понадобится.

- Ну и ловко же ты нас треснул! Как трактор расшвырял! — уважительно покосился на Быкова сержант. — Я и испугаться не успел, а уж мордой траву кошу.

- Бывает… Ты вот что, кончай болтать, не то возвертайся к своим дружкам, пока недалеко отошли.

- Есть! Понял… нельзя демаскироваться. Будем как на охоте.

- Во-во, я тоже заядлый охотник,

- Да ну-у? Ну, тогда не пропадем. Ух! — сержант передернул плечами. — Наконец стоящее дело выпало.

- Подожди, еще наплачешься.

- Ничо-ого, я привычный сызмальства к работе, выносливый, — перешел на шепот Николай, — вы-ыдержим. Мы, вологодские, робята хваткие… Страсть частушки люблю, вчера про Гитлера сочинил.

- А ну, любопытно, нашепчи…

 

Ты не трогай нас, фашист,

Нас, робят молоденьких.

Все равно всех постреляем

Из винтовок новеньких.

Ветер дует и качает

Молодую елочку.

Все равно засадим пулю

Гитлеру под челочку.


- Талант! — Рассмеялся Егор. — С тобой со скуки не пропадешь.

- Это точно, я этих частушек такую пропасть знаю, до самой победы петь могу без передыху.

Сержант осмелел от похвалы и уже насильно забрал вещмешок. Через пару часов ходу Егор остановился в гущине леса.

- Все, привал, кормить тебя буду, вояка. Не то ноги протянешь.

- Ага… давай перекусим, а жратву добудем. Я сам пойду в хутор, чтобы вам не рисковать.

- Давай на «ты», — предложил Егор, — так сподручней.

- Давай, я выкать тоже несвычный.

Быков разжег маленький костерок и подвесил над ним котелок с водой для чая. Крупными кусками нарезал колбасы и сала, открыл банку говяжьей тушенки. Откинулся на траве в отдыхе.

- Давно воюешь? — спросил у Селянинова.

- Давно, тезка, от самой границы. Егором меня зовут.

- Егором? Вроде же Николаем по бумаге?

- Эта бумажка для дураков, конспирация.

- А-а… Егор так Егор. Разницы нет.

- Мне трудно на чужое имя отзываться, не привык хорониться.

- Ясно. Ох, Егор… вломил нам немец по первое число. Ить нас не учили тактике отступления, а надо бы… я служил в городе Вильнюсе в 739-м мотомеханизированном пехотном полку 213-й дивизии шестой армии. В Вильнюсе мы должны были получить новую технику, оружие. Я был в полковой батарее на должности шофера. Тут и война… Тревогу объявили, подняли. Когда мы прибегли в казармы, политрук уже зачитывал выступление Молотова, обращение к народу, что немцы напали на Советский Союз. После тревоги мы вышли из расположения части, где у нас велись занятия по боевой подготовке. Собрался наш полк, командир полка капитан Шевченко стал перед всеми и рассказал, что сегодня ночью германский фашизм напал на нас. По всей границе перешел в наступление. Мы должны идти ночью на защиту Родины, наши братья проливают там кровь. Выйти и выбить немцев с нашей территории. Технику и оружие не получили, сказал, что получим на другой день. И танки, и артиллерию. Пришли в Шепетовский лес, но ничего там не получили, а пришлось нам без оружия воевать. В пехоте малость было винтовок, пулеметы, даже минометы. А наша батарея без пушек и без винтовок, А немец попер весь в броне, с автоматов поливает наших братушек, снарядами закидывает. Сколь полегло, страсть! Достал и я у одного убитого винтовку без патронов. Помню первый, самый страшный бой. После него осталось от полка человек пятьсот. Стали отходить и наткнулись своей батареей на политрука, он лежал в глубоком тылу, окопчик в акациях отрыл и переждал там бой. Я ему и говорю напрямик: «А какой вы трус, товарищ политрук!» Он мне в ответ: «Как трус? Вы не знаете тактику отступления!» Ага… Вроде нас учили тактике наступления. Мы об отступлении слыхом не слыхали, только о войне на территории врага и победах малой кровью. Да кровь великая вышла… Такой шквальный огонь их артиллерия дает, что из тебя в окопе все кишки вытягивают близкие взрывы, блевать охота, как с перепою, контузит, глушит, с ума сходят люди в одночас… Стали отступать, измученные все, голодные, в сухом пайке один горох был, а сварить его нельзя. Только костерок задымит, прям в него и снаряд летит… До чего точно бьют, заразы! Каша гречневая в брикетах, не угрызешь. Вредительство сплошное… кто придумал такое питание курортное. Отходим по шоссе, кавалерия с нами примкнула, много лошадей пораненных, жалко на их глядеть… И тут налетают на нас двенадцать самолетов, зеленые, со звездами красными… Не знаю, кто там в них сидел, может, немцы… Развернулись, как начали нас бомбить, от этой кавалерии лишь куски мяса летят… Мы — кто куда. Отбомбились и полетели дальше… А кто они такие, до сих пор не знаю. Много наклали нашего брата…

- Неужто наши, не может быть, — задумчиво откликнулся притихший Егор.

- В этой кутерьме все может статься. Сам видел красные звезды. Могет быть, немцы наш аэродром прихватили, черт поймешь… командир батареи у нас был хороший, старший лейтенант Решетов, он в финской войне участвовал; Суханов, лейтенант, тоже боевой такой парень, паники не давали, подсказывали, что и как. Так и стали держать этого немца, были ожесточенные бои, так что от мотомеханизированного пехотного полка остались памятки… Держали, держали, отступали, и окружают нас, всю армию… долго бились там, недели две. Собрались один раз на прорыв, пошли ночью в атаку. Большие силы немцев как в мешок нас пропустили, перекрестным огнем рубанули, и кда там… назад. Ночью еще раз сунулись на прорыв у совхоза, танк к нам прибился, три бронемашины шли. Решетов говорю, вот в свисток свищу — за мной держитесь… Шли-шли, к совхозу этому подходим, они ракетами осветили, как на ладони. Чистое поле кругом, как на ладони… как дали с артиллерии по этим бронемашинам, по этому танку, все загорелись… в упор начали расстреливать. Ага… Я тут шел по кювету за бронемашиной, снаряд разорвался впереди, я в эту воронку. Снаряд в одно место два раза не попадает. Лег, пролежал, рассветать стало — никого, убитые только и раненые, кто просит помощь, кто просит пристрелить… Один оказался целый, Гавриленко Леня с нашей батареи, ползет: «Микола! Живой?» Я отвечаю: «Живой». — «Ну че будем делать?» А я сам не знаю, что делать. Командир свистел в свисток, перестал… Поползли в сторону леса, лощина там такая. Машин наших столько шло по грейдеру на прорыв, одна была с ракетами для ракетниц… Они как загорелись, как давай рваться, веришь, как салют… разноцветные. Пожгли их все, машины… Ползем к лесу, и тут я обратил внимание, что все убитые лежат головой в ту сторону, много набитых… «Леха, — говорю, — эт где-то тут немцы сидят в леске». Пригляделись, точно, два пулемета из окопчиков торчат, на бугорке. Отползли, и бросок! Они не стали стрелять или проспали… Ползком, ползком, как ужаки, драпали, только шорох стоял. В лесу батарея наша, семидесятишестимиллиметровая… вся разбитая, не знаю, иль самолеты их накрыли, кони побитые, люди побиты. Я на одного бойца обратил внимание. Он ниц лежал, а гимнастерка на спине как решето, осколками посечена. Кони какие побиты, какие раненые стоят в упряжке, не развернута была батарея, прям на ходу и прихватили. В лесу встретили лейтенанта Суханова. «Что делать?» — спрашиваем. «Не знаю», — отвечает. Машин полно в лесу разбитых, с сахаром, крупой… В один противогаз набрали сахару, во второй манной крупы. Живых набралось больше взвода с разных частей. Суханов организовал нас, нашлось с десяток пулеметов, и заняли позицию на закрайке леса. Немцы через громкоговоритель нас ублажают: «Товарищи бойцы, командиры! Переходите на нашу сторону, вас ожидает хороший прием и угощение, всех на работу устроим». Мы молчим, никто не переходит. Они еще предупредили до какого-то часа, потом как дали с артиллерии. Как они били по окраине этого леса! Вот лежишь в окопе, а глубокие окопы мы вырыли, а с тебя аж все тянет, все вытягивает из желудка, кровь из ушей и ноздрей… Лешка Гавриленко чернявый был, так за эти полчаса седой стал. За эти тридцать или сорок минут разов по пять или больше помочились в окопе, какое-то расслабление от фугасов, изо всех дырок у человека текет… Не дай Бог! Вот они пошли в наступление… Какие уцелели пулеметы, как дали им! Как дали! Ага… Близко подпустили. Помню, как один орал раненый, здоровенный немчура, пьяный, орет, как кабана режут…

Ночью вырвались из кольца, обессиленные, конина пошла за милую душу, никто не брезговал. Они нас опять окружили, кого поубило, пулеметы разбили. Командир полка Шевченко еще раньше нам говорил, что, если из окружения не выберемся к фронту, надо уходить в партизаны и мстить фашистам в тылу. Силы наши иссякли, кто живой — давай идти в партизаны. А где их сыскать, партизан-то? Стали маленькими группами прорываться через немецкое кольцо. Ночью то там стрельба, то там, в другом месте. Мы с Леней Гавриленко вышли, и еще к нам один рыжий прибился, ты их и видал на той полянке. А ты винишь, лейтенант, что без винтовок… Никто их нам не давал для войны, сами добывали… Хорошо, хоть головы целы. Если не сгожусь для твоего дела, выведи на партизан, я уж за все фашистам отплачу! За все!

— Ничего, сгодишься. Работенка нам с тобой предстоит лихая, только успевай поворачиваться.

— Скорей бы, руки чешутся.

Они плотно пообедали, и Егор призадумался. Оставалась всего банка тушенки и полбулки московского хлеба. Далеко на таком харче не убежишь. Он развернул карту и долго елозил по ней пальцем.

— Километрах в пяти небольшой лесной хуторок, надо подхарчиться в нем, — озабоченно проговорил Николаю.

— Выпросим, что они, не люди?

— Лишь бы немцев не было. Мне нельзя идти, буду тебя прикрывать. Пойдешь ночью… если там немцы, сразу назад, не нарывайся, пропадем ни за грош.

— Ясно, что я, жить не хочу, по-твоему? Меня вон в Барском на Вологодчине плуг ждет не дождется, землю пахать.

* * *

Запыхавшийся солдат вернулся от хутора к лесу. Протянул Быкову пяток вареных картошек и ковригу хлеба.

— Вот и все, боле у них ничего нет, сами голодают.

— Хватит пока, пошли. Тут попутная дорога на карте, будем по ней двигать до утра, а там переднюем.

— Ох и молодайка же там, как лампу засветила, меня аж морозцем пробрало, чуть не остался насовсем, — промолвил Селянинов.

— Жена-то есть у тебя?

— Куда там, не успел еще обзавестись. Целовался всего два раза. У нас девки строгие, самостоятельные. Без свадьбы не подпущают. Ага!

— Ага…

— Ты, как навроде, смеешься надо мной?

— Чё смеяться, хоть плачь. Такой парняга, детей небось мог кучу нарожать, а тут война. Сколько полегло нецелованных, ведь сам рассказывал. Беда-а…

— Это точно… У батяни мово шестеро ребят и шестеро девок, все на подбор. Братаны на гармонях как врежут, а сеструхи как запоют… аж помирать неохота… Голосистая семья, насквозь музыкальная. Чё только в избе нету! И мандолины, и балалайки, и три гармони особого строя… Весело! И деды такими были. Все работы с песней!

— Ничего, отвоюемся, и возьмешься батю догонять.

— А чё, мило дело. Настюха моя крепкая деваха, нарожает хоть взвод.

Под ногами бежала торная дорога, вокруг непроглядная темь. Небо затянуто плотными серыми облаками. К лагерю вышли на третий день. Расположен он был на чистом месте, в издальке от леса. Обнесен двумя рядами колючей проволоки, по углам вышки с пулеметами.

— Все немецким чин чинарем устроено, — проговорил сержант, разглядывая из кустов лагерную диспозицию, — сколько же нашева брата там?

— Более шести тысяч.

— А ты откуда знаешь?

— Я даже знаю, где бабушка жила у коменданта лагеря Крюгера.

— Ясно… Чё будем делать? На пулеметы попрем? Чё ты там потерял, в этом лагере?

— Много будешь знать, скоро состаришься, и Настюха за молодого смыганет замуж.

— Не пужай… Верная она мне, хоть десять лет станет ждать.

— Та-ак… Микола. Теперь твоя очередь меня прикрывать. Вроде бы хвалился, что стреляешь метко?

— Ага…

— Посмотрим… — Егор вынул из вещмешка, развернул тряпку и установил на СВТ оптический прицел.

— Ты поглянь! Знатная штука, прицельная!

— Ага-а, — рассмеялся Егор.

— Ну-у, тут все обставлено сурьезно, — гомонил Николай, разглядывая через прицел округу.

— Чудо еэвэтэшка, со снайперским прицелом и секретным глушителем. Приказано ни при каких обстоятельствах врагу его не отдавать. — Он вынул из кармана и навернул на ствол глушитель.

— Вот это игрушка! И патронов вдоволь. Ну-у, теперь живем! Ага?

— Ложись и смотри через прицел на левую крайнюю вышку с пулеметчиком.

— Ну, вижу… хоть прям счас ему горазд вмазать в лоб.

— Погоди, успеется. Стрелять будешь ночью, когда в лагере суматоха поднимется, гляди не смажь, дело погубишь. Я все решил по-другому исполнить… проще. Я буду пробираться изнутри у той вышки с одним человеком. Бить станешь метров с полета из темноты. От прожекторов светло. Если удастся сразу снять пулеметчика, попробуй и остальных срезать, а потом гаси прожектора. Целиться я тебя научу через оптику.

— Не надо. Сказано, что ворошиловский стрелок. Я эту штуку как пять пальцев знаю, приходилось на стрельбищах учить… Только бы патрон не перекосило, СВТ капризная барышня,

— В этой не перекосит, я подточил что надо.

— Ага. Как же ты в лагерь-то угодишь?

— На метле. Смотри и ничему не удивляйся. Все оружие оставляю тебе, там возможен обыск.

— Чё, гольем пойдешь?

— Поведут.

Они лежали до самого вечера и наблюдали. Прогнали колонну военнопленных, потом другую. Пропылили несколько машин из лагеря. Перед самой темнотой из ворот вышли двое полицейских с карабинами и направились к ближайшей деревеньке.

— Все, браток, пора, — поднялся Егор. — Пошел им сдаваться. Не бойся, это наши люди. Не подведи.

— Уж постараюсь.

Вскоре от деревни показались те самые полицейские и увидели идущего по дороге Егора. Они его остановили, сняли карабины с плеч и повели арестованного в лагерь. Сержант разглядывал всех троих в оптический прицел и ни черта не понимал. Сам пошел в лагерь? Он что, чумной или смерти ищет? Ведь там охраны, аж черно от мундиров. Тщательно проверил обоймы и уже приметил бугорок, откуда сподручней будет снять пулеметчика.